Карта казачьих отделов ККВ
Версия для печати

Земля обетованная

08.12.2012. Количество просмотров: 678

Лукаш Сергей Николаевич – доктор педагогических наук,
профессор кафедры теории и методики профессионального образования АГПА,
директор Краснодарского краевого общественного фонда
культуры кубанского казачества «Линеец» (г. Армавир)

Педагогика казачества – это приобщение широкого круга ее участников к внутреннему миру уникального казачьего сообщества, выросшего из идеалов свободы-воли, верности христианской идеи, высокостатусного развития личности. Любой учитель, избравший путь профессионального совершенствования, должен понять базисные основы педагогики казачества, ее основные ценности, которые открывают путь к пониманию казачьей культуры. Об одной из таких ментально-ценностных констант пойдет речь в нашей статье.

Период казачьей вольницы заканчивается в XVIII веке. Все дальнейшие попытки возврата к широким свободам, которые существовали у казаков ранее, сурово пресекаются. Однако стремление к вольной жизни по своим законам навсегда сохраняется в казачьей ментальности. Этот свободолюбивый вектор реализовывался в разных направлениях.

У донцов он выразился в открытом противодействии насилию, которое чинила власть над казаками (восстание С. Разина, К. Булавина, Е. Пугачёва, Есауловский бунт). У черноморцев переселение на Кубань также связано с возможностью продолжить на новом месте вольнолюбивые идеалы Запорожской Сечи. Войсковой священник Кубанского Казачьего Войска отец Сергий Овчинников справедливо замечает, что переселившиеся в дикие кубанские степи черноморцы руководствовались «не стремлением «умножить славу Российской империи», поскольку в памяти переселенцев ещё были свежи раны, полученные при уничтожении русской армией родной Сечи, нужно совершенно не понимать вольнолюбивого характера «степных лыцарей», чтобы предполагать такое!» [5]. Автор справедливо полагает, что переселение на Кубань – это обретение бывшими запорожцами «Земли Обетованной» по образцу библейского исхода, где люди находили землю, «на которой обитает правда». По сути, черноморцы в своём стремлении выселиться на новые, самые дальние земли Российского государства уходили от имперского молоха, крушащего на своём пути их материальные и духовные ценности, превращающего их в несвободных людей. «Для большинства переселенцев торжество правды на земле было тесно связано с возрождением вероломно разрушенной царской армией Запорожской Сечи, которая превратилась для них в миф о «Золотом веке» казачьей государственности», – пишет отец Сергий [6].

Если черноморцам после сокрушительного удара удалось отстоять относительную свободу казачьей войсковой организации и выступить определёнными преемниками Сечи, в том числе в духовной, ментально-ценностной сфере, то кубанское линейное казачество, символизировавшее преемственность великорусской традиции, испытало на себе гораздо больший административный пресс. Объяснялось это, в том числе, суровыми условиями постоянного боевого взаимодействия линейцев с немирными горцами, близостью казачьих поселений к непосредственному театру военных действий. Выживание зависело от дисциплины, от соблюдения требований, правил, предписываемых уставами и начальством. «Смерть была всегда около казака… Храбрецов, особо признанных, не было, ибо все на Кубани были храбрецами. Путём приспособления «к жизни перед смертью» выработалось особое племя, пришедшееся как раз по плечу тому врагу, против которого оно выступало на защиту Руси» [7, 256-257].

В таких пороговых для человека условиях, когда всё его существо направлено на то, чтобы выжить в схватке с сильнейшим соперником, высшие ценности казачьей культуры: свобода-воля, демократия-народовластие – отступают на второй план, уходят под давлением обстоятельств военной жизни в глубинные пласты казачьей ментальности.

На протяжении более шести десятков лет на Кубани шла ожесточённая борьба не на жизнь, а на смерть, где чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону. Поэт-декабрист А.И. Полежаев – непосредственный участник боевых действий на Средней Кубани – образно поведал о тех жестокосердечных временах, когда граница проходила по кубанским берегам: «Бывало бодрый и безмолвный/ Казак на пагубные волны/ Вперяет взор сторожевой:/ Нередко их знакомый ропот/ Таил коней черкесских топот/ Перед тревогой боевой;/ Тогда винтовки смертоносной/ Надёжный выстрел вылетал,/ И хищник смертию поносной/ На бреге русском погибал./ Или толпой ожесточённой/ Врывались злобные враги/ В шатры Защиты изумлённой – / И обагряли глубь реки/ Горячей кровью казаки» [7, 258].

Но даже в таких условиях, загнанная в глубины души пассионарная энергия свободы-воли прорывается наружу. О том, что свою свободу надо защищать, линейцы вспомнили в последние годы Кавказской войны, когда для заселения освобождающихся от горцев закубанских земель последовал высочайший указ о поголовном переселении пяти станиц бывшего I Хопёрского полка Александровской, Северной, Грушевской, Круглолесской и Сергеевской. Казаки отказывались выполнить столь безапелляционный приказ, доведённый «без должного разъяснения и определения правил и льгот колонизации». Подавляющее большинство казаков I Хопёрского полка составляли бывшие государственные крестьяне-одно-дворцы, которые, как пишет биограф полка В. Толстов, «развили свои хозяйства до солидных размеров» [10, 35]. К станицам были стянуты войска, артиллерия, начались аресты противившихся к переселению казаков. Сложно прогнозировать, чем бы закончилось дело, если бы «высшая власть не вмешалась и не отменила первоначальные правила колонизации» [10, 34]. Александр II во время своего пребывания на Северном Кавказе в 1861 году своей волей прекратил следственные дела и освободил арестованных казаков. Моральная победа осталась на стороне казаков, хотя и государь-император подтвердил своё народное звание «освободитель».

При всей встроенности казачества к середине XIX столетия в военно-государственную машину Российской империи вектор свободы-воли казачьей жизни не пресекался. Даже в суровых реалиях Кавказской войны, где выполнение дисциплинарных норм, предписаний и всевозможных регламентов означало возможность выживания, существовал порог, черта, за которую казак переступить не мог. Здесь уж лучше смерть, чем позор и бесчестие. «Руби меня, татарская сабля, не бей меня, царская плеть», – алгоритм казачьей жизни второй половины XVII – начала XIX вв. – ответная реакция на то насилие над идеалами казачьей свободы-воли и ценностями народовластия, которое исходило к этому времени со стороны царского самодержавия.

Следует отметить причины, по которым в самом казачьем сообществе происходит переосмысление некогда мощной интеграционной идеи раннего казачества – защиты православной цивилизации, консолидировавшейся в парадигме «Москва – Третий Рим». События второй половины XVII – начала XVIII столетий, связанные с церковным расколом на Руси, жестоким подавлением восстаний Степана Разина и Кондратия Булавина, преследованием приверженцев «старой» веры, обусловили глубокий кризис в духовном осмыслении роли Российского государства в казачьей ментальности. Если раньше это была «Святая Русь», воплощение центра православной цивилизации, «Новый Иерусалим», то расправы, чинимые царскими властями над новыми насельниками Дона – «староверами», ищущими здесь духовную и физическую защиту, не оставили равнодушными казаков. Д.В. Сень отмечает по этому поводу: «Активная деятельность на Дону так называемых «расколоучителей», безусловно, способствовала формированию и распространению в регионе идеи о том, что «светлая Россия потемнела, а мрачный Дон воссиял и преподобными отцами наполнился, яко шестикрыльнии (серафимы) налетеша». Россия же была объявлена «уделом Антихриста», а гонители ревнителей старой веры, «гонимых христиан, Христа в себе носящих», превратились в «работающих сатане». Делая предварительный вывод, – отмечает Д.В. Сень, – можно полагать, что в характеристике противниками никонианства прежних «маркеров» православной России произошла мена – она приобретает теперь черты «нечистого» пространства» [8]. Именно в этот период определённая часть казачества порывает с прежними идеологемами и начинает искать новые смыслы жизни в выходе за пределы «нечистого» пространства. Подобный выбор был сопряжён с колоссальными рисками, но казаки шли на это, стремясь сохранить основные постулаты своего образа жизни. Поговорка «хоть жизнь собачья, зато доля казачья» чётко выстраивает приоритеты, выделяя одну из абсолютных ценностей – волю, ради которой казаки были готовы отдать жизнь. В конечном счёте, когда на чашу весов казачества в конце 80-х годов XVII века легла свобода и возможность жить по заведённым «дедами и отцами» традициям, часть старообрядцев-казаков в количестве более тысячи человек во главе с атаманом Л. Маноцким выходят за пределы «нечистого» пространства и поселяются на Кавказе в районе Большой Кабарды, а затем и на Кубани в её нижнем течении. К ним-то спустя два десятка лет и привел своих казаков Игнат Некрасов, не подчинившийся железному мундштуку Петра I. Здесь казаки, по преимуществу старообрядцы, стали жить по своим старым законам, которые легли в основу особого свода правил жизни некрасовцев, своеобразных идеалов казачьего образа жизни. Правила охватывали практически все стороны жизни кубанцев-некрасовцев, «запрещали казакам обижать жен, работать друг на друга, закрывать церкви, обязывали почитать старших и т.п.» [4].

В исходе донских старообрядцев на Кубань, как и позже в переселении бывших запорожцев на Тамань и «окрестности оной», отразился общий вектор казачества, ставшего перед угрозой потери своей институциональной, духовной и национальной самобытности, в поисках «Земли Обетованной», которая бы дала возможность продолжить традиции предков и жить по законам казачьего народовластия и свободы.

Эти искания не прекращались и в более поздний период, когда казачество, казалось бы, однозначно было включено в общероссийскую идеологему «За Веру, Царя и Отечество» и выступало действенным проводником внутренней и внешней политики самодержавия. Профессор В.Б. Виноградов в одном из своих замечательных эссе «Изломанная судьба», опубликованном в учебно-методическом пособии «Страницы истории Средней Кубани», приводит сведения о предпринятой летом 1838 г. российскими властями экспедиции в Большую Сванетию, объявленную местом обитания «вольных казацких лыцарей» – знакомых нам некрасовцев. Фигурантами экспедиции были: казачий сотник Семен Атарщиков – брат-близнец Георгия Атарщикова, ближайшего сподвижника генерала Г.Х. Засса, – дельный переводчик (знавший арабский, чеченский, татарский язык), боевой казачий офицер; разжалованный в унтер-офицеры некто Позднышев и двое местных проводников. В.Б. Виноградов пишет: «Скорее, руководствуясь какими-то тайными и неясными причинами, бродящим внутри них духом мятежничества…, они преднамеренно попытались если не сами создать, то хотя бы поддержать миф о наличии в труднодоступном высокогорье… и вне всяких возможностей посягательств военных царских властей, колонии воинственных и по-своему глубоко набожных некрасовцев» [3]. Реакция обывателей всех уровней на Кавказе на столь неожиданную «находку» была столь бурной, что в дело вынужден был вмешаться тифлисский военный штаб, который уверил министра графа А.И. Чернышёва, что Позднышев ошибочно назвал вольных сванов некрасовцами [3]. Впрочем, самые интересные события наступили потом.

Спустя два года после окончания экспедиции сотник Семён Атарщиков бежал из своего расположения к горцам, уведя за собой двух казаков Хопёрского полка. Эпопея беглецов длилась недолго – спустя два месяца они явились на Линию и добровольно сдались властям. С ходатайством о прощении казачьего сотника выступил сам генерал Г.Х. Засс, при штабе которого служил брат-близнец Семёна Георгий (по наблюдениям офицера-декабриста А.П. Беляева, они были «удивительно похожи друг на друга»). С. Атарщиков был Высочайше прощён, но через год в сентябре 1842 года вновь бежал к горцам. На сей раз его действия были более основательны. Он принял ислам, женился на дочери ногайского узденя, выкупил у своего тестя беглого казака Фому Головкина, который стал выполнять у него обязанности денщика, и стал жить в собственной сакле в верховьях реки Курджипс. Беглый сотник воспринял и образ жизни, бытовавший у горцев, – наездничество. В одном из набегов в августе 1845 г. он был тяжело ранен своим же слугой Головкиным, который решил таким способом искупить свою вину и вернуться на Линию. А.К. Басханов, М.К. Басханов, Н.Д. Егоров в своей известной книге «Линейцы» отмечают: «В первые годы на Линии были нередки случаи переходов солдат регулярной армии и казаков на сторону горцев. Известно, что артиллерию Шамиля создавали беглые русские пушкари» [2]. Рассуждая о возможных мотивах таких поступков, авторы выделяют, прежде всего, объективные обстоятельства: «Для офицеров Кавказ часто был местом ссылки, и не только по политическим, но и по дисциплинарным основаниям. У казаков в станицах всегда имелся повод вступить в ссору с одностаничниками, местной властью, и тогда противоположный берег манил иллюзией легкой возможности уйти от наказания, а то и от заслуженного возмездия. Впрочем, ни одно дознание так и не обнаружило и не разъяснило как следует, что же именно толкало этих заблудших детей своего Отечества изменять родине» [2].

Действительно, мотивы подобных поступков – в глубинах казачьей души, в потаённых уголках казачьей ментальности. Однако какие бы обыденные причины не выступали на поверхности, их основой, практически всегда, выступала главная казачья ценность: «Волю имеем за дрожайшую вещь, потому что видим: рыбам, птицам, также и зверям, и всякому созданию есть она мила» [9]. Для значительного числа казаков важна была свобода не только физическая, но и духовная – та категория, чем является в славяно-русской традиции понятие «воли». Для казаков Маноцкого и Некрасова выход за границы «нечистого», по их мнению, российского пространства был актом духовно-нравственного выбора воли как основы казачьего образа жизни. Почти сто лет спустя, при разгроме Запорожской Сечи, 12 тысяч казаков, не представляя для себя потерю воли, но и не желая пролития православной крови, ушли от братоубийственного греха, сделав свой выбор, вниз по Днепру в «Туретчину», во владения Крымского Хана. «...Вэлык свит, маты царыця,/ Пидем хану служыты,/ А ниж мы будэм князьям, генералам Вашым пичкы топыты...», – сокрушались запорожцы в одной из своих песен.

Именно такой подход, рассматривающий побег С. Атарщикова к горцам со стороны доминирующей идеи казачества свободы-воли, мы находим у В.Б. Виноградова в его «Изломанной судьбе». Автор уже, скорее, не как историк, но как писатель, «глубоко вдохновлённый художественной интуицией», делает смелое предположение о причинно-следственной связи изысканий Позднышевым и С. Атарщиковым поселений некрасовцев в горной Сванетии и побегом последнего по маршруту недавно проделанной экспедиции. Выросший на Тереке, впитавший с молоком матери рассказы о гордых, свободолюбивых некрасовцах, боровшихся с царизмом за возможность жить на своей земле по своим законам, С. Атарщиков, как отмечает В.Б. Виноградов, принадлежал к тем казакам, «которые не могли и не хотели мириться с настойчивым и всё более жестоким «взмуздыванием» российской казачьей вольницы из Санкт-Петербурга» [3]. Далее автор приходит к весьма важному выводу, раскрывающему тайны казачьей души: «Возьмёмся предположить, что скорый побег самого С.С. Атарщикова в горы послужил новой пищей для легенды о населённом «истинными казачьими лыцарями» – некрасовцами – обетованном уголке близ верховий Кубани, где воля – извечная мечта мятежных умов – ждёт каждого, кто преодолеет в себе холопскую зависимость от властей» [3].

Возьмёмся и мы предположить, что поиски «Земли Обетованной» для некрасовцев и бывших запорожцев, где сбылась бы извечная мечта казачества о воле-свободе – это поиски смысла жизни по казачьим законам, нахождение точек духовной опоры, приемлемого компромисса с государственной машиной, наступающей по всем направлениям. Кто-то, как, например, черноморцы, такой компромисс устанавливал. «...В Тамани жыть, вирно служыть,/ Границю дэржаты./ Рыбу ловыть, горылку пыть,/ Ше й будэм богаты!». Другие, в первую очередь, некрасовцы, шли в своих принципах до конца: «Царизме не покоряться, до царя в Россию не возвращаться!».

Подводя итог столь неоднозначных для нашего понимания событий казачьей истории, хотелось бы сказать следующее. На наш взгляд, в оценке непростых изысканий казачеством физических и духовных пристанищ, которые обеспечивали бы воспроизводство ценностей и идеалов казачьего образа жизни, следует избегать полярных позиций «свой-чужой», «верноподданный-предатель» и т.п. Гораздо продуктивнее здесь исходить из цивилизационной парадигмы казачьего культуро- и этногенеза, которые напрямую выводят нас на понимание казачества как «суперпассионарного» сообщества, отстаивающего иную, нежели самодержавный абсолютизм, идею социального устройства, основанную на ценностях свободы-воли, народовластия, высокостатусного развития личности.

В контексте идеи пассинарности, видимо, и следует рассматривать жизненную трагедию Семёна Атарщикова, мятежная душа которого (как и тысячи казачьих душ в разные периоды нашей истории) искала свою «Обетованную Землю». Пожалуй, наиболее приемлемым итогом жизненного пути С. Атарщикова (а также других казаков, «взыскающих покровительство Божьего Града») будет являться христианское прощение и любовь, прозвучавшие из уст замечательного фигуранта казачьей истории Григория Христофоровича Засса. «Прости! В этой жизни мы вряд ли увидимся. Ты знаешь, как я тебя и твоего покойного брата любил и люблю не менее своих детей», – таковы последние слова отставного генерала, сказанные им во время его свидания в 1873 г. с братом-близнецом Семёна Георгием Семёновичем Атарщиковым, генерал-майором Кубанского казачьего войска, ближайшим сподвижником Засса во время его службы на Кавказской линии [1].


Примечания:


1. Атарщиков Г.С. Несколько слов о генерале Зассе [Текст] / Г.С. Атарщиков // Русский инвалид. – 1873. – № 146.
2. Басханов А.К., Басханов М.К., Егоров Н.Д. Линейцы [Текст] / А.К. Басханов, М.К Басханов, Н.Д. Егоров. – Никосия, 1996. – С. 87.
3. Виноградов В.Б. Страницы истории Средней Кубани [Текст] / В.Б. Виноградов. – Армавир, 1993. – С. 87.
4. Кирюшин С.Ю., Малукало А.Н., Сень Д.В. История Кубани с древнейших времен до наших дней [Текст]: учебное пособие / С.Ю. Кирюшин, А.Н. Малукало, Д.В. Сень. – Краснодар, 2004. – С. 56.
5. Овчинников С. Покровительство взыскающим Божьего Града [Текст] / С. Овчинников // Казарла. – 2010. – № 4. – С. 17.
6. Овчинников С. Покровительство взыскующим Божьего Града [Текст] / С. Овчинников // Казарла. – 2011. – № 1. – С. 38.
7. Покорённый Кавказ [Текст]: Очерки исторического прошлого и современного положения Кавказа. – СПб., 1904. – М., 2010. – 567 c.
8. Сень Д.В. «Нам тут на реке Аграхани жить не тесно…» [Текст] / Д.В. Сень // Кавказский сборник / под ред. В.В. Дегоева. – Т. 9. – М., 2008. – С. 15-17.
9. Супруненко В.П. Запорожская вольница [Текст] / В.П. Супруненко. – М., 2007. – С. 10.
10. Толстов В. Историческая хроника Хопёрского полка Кубанского казачьего войска. 1696-1896 [Текст] / В. Толстов. – Екатеринодар, 1896. – 56 c.


Из истории и культуры линейного казачества Северного Кавказа: материалы Восьмой Кубанско-Терской научно-практической конференции / под ред. Н.Н. Великой, С.Н. Лукаша. – Армавир: ИП Шурыгин В.Е., 2012. – 216 с.

ВКонтакт Facebook Google Plus Одноклассники Twitter Livejournal Liveinternet Mail.Ru

Назад в раздел: Казачье самосознание // Нравственные ценности. Этика

Рейтинг@Mail.ru