Виноградов Борис Витальевич –
доктор исторических наук,
профессор, академик МАН,
заведующий кафедрой всеобщей истории
Славянского-на-Кубани
государственного педагогического института


Представляется, что характер и специфика служения горских народов и владетелей Северного Кавказа России вполне соотносимы с весьма дискуссионной проблематикой их статуса во взаимоотношениях с Московским царством, а затем с Российской империей. Нередко считается, что историческая наука довольно консервативна по части применяемых терминов. Действительно, на протяжении целого ряда десятилетий в кавказоведческих трудах для оценки путей и методов включения Северного Кавказа в  состав России используются термины, сами имеющие длительную историю и, одновременно, не вполне отражающие всё внутри- и внешнеполитическое многообразие российско-северокавказских контактов XVI–XIX вв. Ведь ни «завоевание», ни «присоединение», ни «вхождение» – не самодостаточные оценки. К тому же за каждой из них, как правило, стоит вполне определенный этап развития кавказоведческой историографии, с присущими ему пристрастиями. Более или менее «промежуточные» варианты, наподобие признания вассально-союзнического статуса ряда горских народов в отношении России, их «договорного подданства», на наш взгляд, не получили достаточной апробации. А если еще и учесть, что в 1990-х гг. некоторыми общественно-политическими и научными силами была предпринята попытка реанимировать концепцию «абсолютного зла» М.Н. Покровского, приспособив ее под нужды центробежных устремлений внутри Российской Федерации, то получится, что в плане многих оценочных категорий научное кавказоведение сегодня объективно находится на распутье, хотя не каждый кавказовед субъективно осознает необходимость поиска наиболее приемлемых обозначений для процесса многовекового российско-северокавказского взаимодействия, его конкретных этапов.

Получается, что обобщающая оценка взаимоотношений горцев с Россией в тот или иной период во многом предопределяет для современного исследователя подход к анализу специфики служения части местного населения российским властям. И самые последние новинки кавказоведческих изысканий это порой подтверждают.

Здесь прежде всего надо отметить коллективную монографию «История многовекового содружества. К 450-летию союза и единения народов Кабардино-Балкарии с Россией» [1]. Показательно, что она значительно отличается от целого ряда публикаций недавнего прошлого, в которых на первый план выставлялась конфронтационная составляющая российско-северокавказских (и конкретно российско-кабардинских) отношений.

Вместе с тем авторы «Истории многовекового содружества», отказываясь от привычной для советского кавказоведения констатации присоединения Кабарды к России в 1557 г., диагностируют «военно-политический союз» между двумя странами, который, по их мнению, просуществовал до 1760-х гг. и был в одностороннем порядке нарушен Россией, что привело к первому этапу «ожесточенной Кавказской войны» [2].

Следует, видимо, признать, что данное прочтение характера российско-кабардинских отношений исходит прежде всего из презумпции о наличии государственности в Кабарде в XVI–XVIII вв. Нелишне будет заметить, что тенденция к обоснованию наличия государственности у адыгов и народов Дагестана прослеживается во многих современных исследованиях [3], причем, на наш взгляд, без должного теоретического и методологического базиса, с достаточной долей априорности.

Таким образом, выходит, что перспективы исследования российско-северокавказского «совместничества» во многом зависят от оценки стадиального уровня развития горских народов [4]. И хотя данная проблематика весьма сложна, не может не вызвать вопросов трактовка российско-кабардинского «военно-политического союза» как «симмахии», известной со времен Древней Греции и Рима [5]. Думается, что античные симмахии вряд ли предполагали наличие «подданства», т. е. определенной подчиненности (пусть и условной) одной стороны договора по отношению к другой. Да и более поздние военно-политические союзы между государствами не подразумевали чего-нибудь подобного. И даже известные в истории Европы унии в конечном счете предполагали доминирование одной стороны над другой.

Здесь же предполагается конструкт военно-политического союза России и Кабарды как равновеликих и равноправных субъектов тогдашнего международного права, хотя цитируемые рядом же исторические документы это не подтверждают. Известно, что XVII – начало XVIII в. были наполнены вполне конкретными притязаниями на Кабарду со стороны Крымского ханства (и стоявшей за ним Османской империи). И обращения кабардинской стороны за помощью к России вряд ли свидетельствуют в пользу равновеликого и равноправного партнерства. Ведь тот же Петр I не просил кабардинских князей оборонить его от Карла XII.

Характер российско-кабардинских взаимоотношений ближе всего, наверное, находился к вассально-союзнической схеме, где кабардинским феодалам принадлежала, естественно, роль вассалов. Однако и в данном приближении есть свои условности и исторические несовпадения – ведь ни в середине XVI в., ни тем более далее в Российском государстве сеньориально-вассальных отношений не существовало, и их традиция была немало утрачена в условиях известной деспотизации власти. Значит, в попытках обретения партнеров на Северном Кавказе российские власти, несмотря на официальную фразеологию о «подданстве», «холопстве» и т.п., апробировали схему отношений хоть и вертикальную, но все же намного более гибкую и «горизонтальную», чем та, которая была собственно в России между властью и населением. Определяться это могло и внешнеполитическим характером данного взаимодействия, и той самой многомерной взаимовыгодностью, которая хоть и не могла, на наш взгляд, определить равноправный союз России и Кабарды, но была вполне в состоянии обусловить именно вассально-союзнические отношения, отличные от привычных стандартов эпохи феодальной раздробленности.

Так или иначе, следует задуматься: стоит ли реалии российско-кабардинских отношений, вассально-союзнического служения кабардинских феодалов России подгонять под слишком уж современные концепции? А ведь получается, что если подобные концепции принять, то чрезвычайно легко и односложно можно объяснить непростые и многофакторные причины осложнений кабардино-российских взаимоотношений во второй половине XVIII в., обвинив в этих осложнениях конечно же Россию, повторяя тем самым на новом уровне старые стереотипы...

XVIII в. явил довольно многочисленные примеры по сути вассально-союзнического служения горцев Северного Кавказа России. И дело здесь не только в том, что многократные призывы Османской империи к горцам подняться на «священную войну с неверными» не находили столь желанного для турок отклика, хоть это и свидетельство в значительной степени пророссийской ориентации немалой части местного населения. Российские власти, как высшие, так и региональные, находились в поиске тех моделей взаимоотношений с горцами, которые можно назвать своеобразными интеграционными проектами, призванными установить среди последних прочную российскую ориентацию. А это должно было обеспечить как раз то вассально-союзническое их служение России, которое по терминологии того времени называлось в документах подданством.

В данном контексте надо прежде всего отметить проект причисления к российскому дворянству местных социальных верхов (1784 г.) [6] и последовавшую в 1786 г. попытку «учреждения войска из горских народов» [7]. Данные проекты призваны были обеспечить служение горцев России постоянным и конкретным содержанием. Ведь нелояльное отношение горцев к османской агитации и случаи участия местных ополчений во внешних войнах России на ее стороне представляются факторами хоть и значимыми, но не объединенными в единую систему. К тому же первый фактор зависел от темпов и обстоятельств исламизации горских обществ и, следовательно, был не вполне гарантированным на будущее в условиях обострявшейся борьбы России, Турции и Ирана за Кавказ.

Обозначенные российские интеграционные проекты оказались большей частью нереализованными, так как натолкнулись и на особенности горского традиционного уклада в целом, и на специфику своеобразной местной этносоциальной иерархии [8]. Так, кабардинские феодалы, стремившиеся тогда к доминированию над народами Центрального Кавказа (во всех проявлениях такого доминирования и несмотря на явный российский статус Кабарды по Кючук-Кайнарджийскому договору 1774 г.), не желали оборонять предусмотренные для них участки приграничья, пытаясь свести проект «учреждения войска из горских народов» к выгодной для себя редакции [9]. Вместе с тем уже во время османо-российской войны 1787–1791 гг. вопрос об использовании на российской стороне горских ополчений решился положительно, и те же кабардинские феодалы проявили себя довольно активно [10].

Можно отметить, что проявление военной доблести на «внешней» войне было для горцев предпочтительнее охраны Кавказской линии в мирное время, столь насыщенное их же вторжениями в российские пределы (что, в общем, и предусматривал проект «учреждения войска»). Представляется, что и случившееся участие горцев в войне с Османской империей в 1787–1791 гг., и не воплощенный план «учреждения войска» вписываются в конструкцию вассально-союзнического служения. Однако неосуществленный интегративный проект объективно затрагивал  те стороны и проявления традиционного уклада горцев (и тех же кабардинских социальных верхов), от которых они не хотели и, видимо, были тогда не в состоянии отказаться.

Чрезвычайно интересный и весьма показательный план служения горских владетелей Восточного Кавказа России был предложен в 1797 г. императором Павлом I в рамках проекта «федерализации» данного региона под покровительством Российской империи. В нем (принимая во внимание некоторую утопичность проекта) предусматривалось, что местные владетели, сохраняя «внешнеполитическую» верность России, будут самостоятельно, совместными силами, отражать внешние угрозы, исходящие от Ирана и Турции [11]. Здесь, на наш взгляд, ярко проявилось «вассальное» видение императором Павлом статуса народов и владетелей региона, в целом формально нехарактерное для официальных российских документов того времени, хотя и присутствовавшее де-факто.



Правда, систему вассального (или вассально-союзнического) служения горцев России в конце XVIII – начале XIX в. довольно непросто было организовать в силу значительной разницы в стадиальном уровне развития субъектов взаимодействия. И объективно существовавший горский традиционный уклад не менее объективно не всегда способствовал интегративным проектам российских властей и скорым перспективам организации именно системы их служения России. В то же время и деятельность российской стороны не всегда происходила с учетом всех нюансов местных стадиально обусловленных традиций. А иногда случалось, что при полномасштабном учёте местного уклада страдали бы стратегические интересы России, и на это российские власти пойти не могли.

В 1807 г., после очередной попытки «умиротворения» Чечни, в ней был введен институт приставства, причем частными приставами становились собственно старшины чеченских обществ, которые теперь должны были отвечать за недопущение набегов своих единоплеменников на Кавказскую линию. Таким образом, налицо была попытка апробации модели «административного служения» чеченских старшин России. Однако к 1811 г. неудача  введения приставства в Чечне стала очевидной и во многом определялась спецификой стадиального уровня чеченских обществ в целом и конкретными возможностями частных приставов в частности [12].

Таким образом, несмотря на многие примеры служения горцев России в XVIII – начале XIX в., именно отсутствие цельной системы такого служения предопределяло ряд сложностей в российско-горских взаимоотношениях. Отсутствие системы, несмотря на попытки её организации, объяснялось факторами объективными, связанными с особенностями стадиального уровня развития горских обществ. И поиск российскими властями моделей ненасильственной интеграции горцев в орбиту своего влияния, а затем и управления не мог отменить те факторы и объективные закономерности, которые обусловили северокавказский кризис XIX в.

Библиографические ссылки

1. История многовекового содружества. К 450-летию союза и единения народов Кабардино-Балкарии с Россией. Нальчик, 2007.
2. Там же. С. 47–91, 113–139.
3. Чирг А.Ю. Политическое развитие западноадыгских княжеств в первой трети XIX века//Информационно-аналитический вестник. Майкоп, 2003. Вып. 6,7. С. 51–59; Панеш А.Д. Общественно-политическое развитие западных адыгов в 30–40-х гг. XIX в.// Там же. Вып.5. Майкоп, 2002. С. 141–147; Алиев Б.Г. Традиционные институты управления и власти Дагестана. XVIII – первая половина XIX в. Махачкала, 2006 и др.
4. Виноградов Б.В. К оценке стадиального уровня горских народов в контексте исследования российско-северокавказских взаимоотношений// Историко-культурные процессы на Северном Кавказе (взаимодействие, взаимовоздействие, синтез). Армавир, 2007. С. 62–66.
5. История многовекового содружества. С. 57.
6. Российский госархив древних актов (РГАДА).  Ф.23. Кавказские дела. Оп. 1. Д. 13. Ч. 9. Л. 370–370об.
7. Русско-дагестанские отношения в XVIII – начале XIX в.: Сб. документов.  М., 1988. С. 198–199.
8. Виноградов Б.В. Из опыта интегрирования северокавказских горцев в российскую государственную систему в конце  XVIII – начале XIX в.// Научная мысль Кавказа.  2005. №1. С. 56–58.
9. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 52. Кн. Потемкина-Таврического. Оп. 1/194. Д. 416. Ч. 2. Л. 67.
10.  РГВИА. Ф. 52.  Оп. 1/194. Д. 2. Л. 203.
11.  Бутков П.Г. Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по 1803 год. Ч. 3.  СПб., 1869. С. 298.
12.  Акты Кавказской археографической комиссии (АКАК). Тифлис, 1869. Т. 3. С. 677–678; Гапуров Ш.А. Россия и Чечня в первой четверти XIX в. Нальчик, 2003. С. 153.

 

Источник: Казачество и народы России: пути сотрудничества и служба России: материалы заочной научно-практической конференции. Краснодар: Кубанский государственный университет,  2008