О. В. Матвеев


Проблема происхождения казачества до сегодняшнего времени вызывает ожесточенные споры. Чем более сдержаны и скупы на факты письменные источники, тем большее поле открывается для мифотворчества. Отметив это обстоятельство, многие историки скептически относятся к дошедшим до нас памятникам устной истории (12, с. 23). В этом, к сожалению, сказывается традиция, сложившаяся в XIX в, под влиянием позитивисткой методологии, установившей культ факта и абсолютизацию документа, главным образом архивного (18, с.9). Совершенно не принимается в расчет, что, во-первых, письменные источники не всегда надежны и достоверны, они также несут печать субъективности, а нередко, и прямой фальсификации. Во-вторых, материалы устной истории создавались раньше, чем письменной, и, следовательно, их надо изучать как самостоятельный и более ранний исторический источник (8, с. 253). Наконец, в-третьих, упускается из виду функциональный аспект памятников устной истории казаков. В них воплощалось зарождавшееся историческое сознание казачьего общества. В эпоху становления казачества думы, исторические песни и устные предания воспринимались как правдивый рассказ о действительных событиях, и вымысел, достаточно широко в них представленный, не осознавался. В результате, в устной истории заключена зачастую не «голая» истина о прошлом, а обладающее эстетической убедительностью повествование, которое подчинено не одному лишь поиску фактов («как это было на самом деле»), но также и созданию внутренне целостной художественной структуры (5). Поэтому изучение этногенетических представлений казачества по устным источникам представляет большую ценность не только в источниковедческом аспекте проблемы происхождения казаков, но и в плане изучения генезиса их исторического сознания.

В формировании системы этногенетических представлений кубанского казачества условно можно выделить три основных этапа: архаический, прослеживаемый в памятниках исторической традиции Древней Руси, докубанский или метропольный, зафиксированный в текстах донских и украинских казаков, однодворцев Юга России и т.д., и, наконец, кубанский, связанный с формированием и этносоциальным развитием собственно кубанского казачества. Данное сообщение представляет собой попытку обозначить метропольный этап в развитии этногенетических представлений кубанских казаков.

Как известно, наиболее распространенными теориями этногенеза являются автохтонная и миграционная. Большинство этногенетических преданий говорят о приходе на Дон и в Запорожье «некоих вольных людей» (А.И.Ригельман). «Отбегаем мы ис того государъства Московскаго из работы вечнае, ис холоства неволнаго, от бояр и от дворян государевых», - говорят о себе донцы в повести об Азовском сидении (2. с.68). Но вместе с предоставляемыми сведениями о миграции в ту или иную область Дикого поля устная историческая тра¬диция ведет начало казачества от предка-родоначальника. А.И. Ригельман, записавший в конце XVIII в. предание донских казаков, отмечал, что «начало заведения народа их будто б произошло от одного человека, имевшего охоту бить зверей, и с тем промыслом, переходя с одного на другое место, пробрался он на реку Дон, и оным, по хорошей удаче в ловлении зверя, дотянулся почти до устьев оной, где избрал себе для житья удобное место, и там, упражняясь в ремесле своем, получал добычу изобильную, с которым, то есть с путным товаром, почасту для продажи езжал в места жилые, что приметивши, и польстились тех мест, где он бывал, живущие люди, стали приходить к нему для таковых же промыслов и тем, чрез несколько времени, умножилось их немало. Наконец, тот начальник сделался их Атаманом, и, скопляюшись, таким образом, прибылыми и рождающимися, у них стало их число великое, и жили свободно, не будучи подвластны или дань платя кому» (16, с. 17), Поскольку образ первопредка представляет собой персонификацию определенного коллектива, приобщение к нему означает для индивида его социальное рождение, приобретение необходимого социального статуса (10, с.47). На образ первопредка проецируется сама организация казачьего общества, создание духовных ценностей, которыми располагали казаки («жили свободно, не будучи подвластны»). Древность и глубокая архаика этого образа свидетельствует о сложном и длительном процессе формирования казачества. В самом факте наличия древних мотивов и разном содержании этногенетических преданий исследователи видят обстоятельства, которые не укладываются только в рамках миграционной теории (6, с. 139).

Об этом говорит и широкое распространение и вариативность преданий о первопредке. Тот же А.И. Ригельман отмечал, что «сия сказка точно весьма подобна басням Сечевских, то есть Запоржских Казаков, как они о себе объявили, что будто в и их войско начало свое возымело чрез вышедшего из Польши некоего человека, именем Семена, роду Казарского, который для рыбного промысла и ловли звериного, на устье Бог реки себе место избрал, к коему, для таковых же промыслов, приумножилось немало людей и избрали, наконец, Семена того Атаманом себе, и составилось чрез то войско их» (16, с. 17-18). Фольклористы давно обратили внимание на единство творческого процесса устной исторической традиции на Дону и на Днепре (15, с.426). Схожий мотив имело предание уральских казаков об атамане Василие Гугне и бабушке Гугнихе. Первопредок представал организатором, символом единения (10, с. 100), поэтому историческая традиция несколько по иному рассматривала миграционный процесс. Само санкционирование атаманом занятия казаками территории давало им право представлять себя коренными жителями. Еще более эта тенденция прослеживается в преданиях и песнях о пожаловании казаков Иваном Грозным за участие во взятии Казани Доном, Яиком, Тереком и т.п.: «Он им реку оную пожаловал и грамотою утвердить изволил» (16, с. 19). У запорожских казаков таким жалователем выступал некий князь Амлын: «Сначала запорожцы назывались киями и не тут жили, а где-то в лесах, под Киевом. Киями назывались потому, что ходили на разбой с киями. Какой-то, говорят, князь Амлын или как там его, стал набирать их в свое войско и сказал; «Если поможете мне победить турка, - дам вам степи, балки, овраги и все низовье Днепра; будете жить вольно!» Собрались они все, сколько было и разбили турка. Амлын тогда дал им Днепр и степь ниже порогов и стали они запорожцами» (14, с.90. См. также с.89). Тем самым народная традиция узаконивала автохтонность казачества, его право на войсковую территорию. Не случайно в своих спорах с царской администрацией в ХУIII-ХIХ в. казаки оперировали грамотами о пожаловании им Дона, Яика и т.д., а российские государи, устанавливая старшинство того или иного войска, вручая регалии или жалованные грамоты, считались с этими представлениями казачества.

Обратим внимание еще на один аспект. Казаки у Ригельмана «мнят, будто б они от некоих вольных людей, а более от Черкес и Горских народов, взялися, и для того считают себя природою не от Московских людей, и думают заподлинно только обрусевши, живучи при России, а не Русскими людьми быть. И по такому их воображению никогда себя Московскими не именуют, ниже любят, кто их Москалем назовет, и отвечают на то, что «Я, де, не Москаль, но Русской, и то по закону и вере Православной, а не по природе» (16, с. 17). Многие сторонники кавказской версии происхождения казачества слишком буквально воспринимают этот текст. Н.А. Миннинков считает, что появление этого мотива в XVIII в. было связано с тем, что полупривелегированное сословие донских казаков не желало иметь ничего общего с податным населением России (13, с. 304). Не случайно в трудах историков-донцов казаки стали представляться в виде когорты героев, имевших самое древнее и высокое происхождение (А. Попов, В.М. Пудавов, Е.П.Савельев и др.). Принимая в цепом этот тезис крупнейшего исследователя донского казачества, отметим, что историческая традиция представляет казаков прежде всего как людей, которые профессионально занимаются военным делом. Не случайно Ригельман вслед за первой легендой о первопредке помещает вторую о помощи казаков Ивану Грозному во время взятия Казани, тем самым характеризуя казаков-первопоселенцев как умелых воинов. Предание о происхождении запорожцев отмечает: «Сколько не пошлет войска, они (казаки - О.М.) всех порубят... Характерники были большие! Пошли слухи, что живут где-то запорожцы - войско такое, что и не приступиться» (14, с.87).

Воинская культура не могла появиться на пустом месте, и в этом обстоятельстве некоторые историки усматривают противоречие миграционной теории происхождения казачества. Но при этом совершенно игнорируется роль служилых людей в формировании казачества. Очевидно прав современный украинский историк В.И. Сергейчук: «Факты свидетельствуют и о том, что в создании украинского казачества принимали активное участие и представители господствующего класса» (17, с-50). Д.И. Эварницкий отмечал, что в самом начале XVI столетия, когда стали известны в источниках черкасские казаки, казаки князь-Димитрия, казаки князя Ружинского, они «уже составляли иррегулярное войско в Литве... организованы были по мысли правительства для защиты границ Литвы от набегов татар и состояли в ведении так называемых старост, те управителей областей, городов и замков государства" 19, с. 8-9). В.Ф. Мамонов указывает на ту существенную роль, которую сыграли в освоении Польшей земель Дикого поля шляхетская колонизация и шляхетские казачьи отряды (12, с.91). Причем вольные казаки и холопы были вынуждены в условиях постоянных татарских набегов сотрудничать со шляхтой и подчиняться старостам пограничных поветов, поскольку казаки-шляхтичи «были люди, испытанные в бою и привыкшие к победам». Подобный же процесс происходил на Дону, где служилые люди-дворяне, дети боярские, стрельцы нередко проникали раньше и дальше других в Дикое поле (12, с. 124). Со временем «дети боярские» лишались собственных крестьян, подвергались социальной нивелировке, попадали в разряд однодворцев (7, с. 192). В этих условиях бывшие служилые люди «по отечеству» (т.е. служившие из поколения в поколение) действительно не хотели иметь общую родословную с податными сословиями. Отсюда и выведение традицией иноплеменных корней. Исследователи давно обратили внимание на то, что большинство генеалогических легенд ХVII-ХУШ в. выводят происхождение дворянских родов из Западной Европы и с Востока: «Чем менее знатным был род, тем более цветистой была его родословная легенда... Поиски знатных предков за рубежом вызывались опасением, что родоначальника, происхождение которого неизвестно, представители соперничающих родов могут «обвинить» в холопьем или «мужичьем» происхождении» (11, с.257). Для той части казачества, которая генетически не осознавала свою связь со служилыми людьми Московского и Польско-Литовского государств и выводила свою родословную от донской и запорожской вольницы, возможно, «Черкесы и Горские народы» выступали определенными символами свободы, как историко-социальный факт, ранее объединявший, например, «касогов» и «казаков» (3, с.22). Не исключено, что в преданиях XVIII в., записанных Ригельманом, сохранялась память о бытовавшем в старину одинаковом русском наименовании украинских казаков и адыгов - черкасы. Так, в 1554 г. Иван Грозный сообщал польскому королю, что черкесы - «государей наших старинные холопы и бежали с Рязани» (9, с. 18). «Словарь географический Российского государства» (1805) свидетельствует, что «во время обладания татарского Россиею в 1282 г. курский баскак, призвав черкас из Бештау или Пятигорья населил ими слободы под именем казаков» (4, с.6). Р.Ж. Бетрозов отмечает, что в XVI в. в Польше и Литве был известен род легкой конницы, называемой «пятигорскими хоругвиями» (аналогия с термином «пятигорские черкесы»), а среди украинского казачества выделялись «черкесские казаки» (1, с.127). Названия городов Черкасы и Черкасск выводят как от черкесов, так и от украинцев-черкасов (9. с.20-21).Таким образом, этногенетические представления в устной исторической традиции метрополий Кубани оказываются проведены через ряд художественных кодов. Само переселение на войсковую территорию воспринималось как глубокий символ единения и автохтонности казачьего общества. Поэтому видеть в этногенетических преданиях донцов и запорожцев, курских, воронежских и белгородских однодворцев лишь факты, подтверждающие миграционную теорию - значит умалять значение этих текстов, обеднять содержание, в том числе и историческое. В устной традиции исторический факт перестает быть собственно реальной историей и становится фактом исторического сознания. Совершенно не обязательно и точное соотнесение с исторической реальностью упоминаний об иноплеменных корнях восточнославянского казачества-«Черкесы», «Горские народы», «Татары» и т.п. могли выступать и выступали символами былых вольностей казачества и привилегий служилых людей и городовых государевых казаков, которые, подчиняясь суровой необходимости, урезались и подавлялись по мере имперского развития страны. Для этого типа исторического сознания основным является этимологический миф, на помощь созданию которого обычно приходит этимология.



Примечания:


1. Бетрозов Р.Ж. Происхождение и этнокультурные связи адыгов. Нальчик, 1996.
2. Воинские повести Древней Руси. М.-Л., 1949.
3. Голованова С.А. Новое в проблеме русско-касожских взаимосвязей // Историческое регионоведение - вузу и школе. Славянск-на-Кубани, 1997.
4. Горбунов Б.В. Рязанские казаки в ХУ-ХУШ вв. Опыт историко-этнографического исследования. Рязань, 1994.
5. Гуревич А.Я. История и сага. М, 1972.
6. Зухба С.Л. Типология абхазской несказочной прозы- Майкоп, 1995.
7. Колесников В.А. Исторические и этнические корни Кавказского полка Кубанского казачьего войска //Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Кубани за 1998 г, Дикаревские чтения (5). Краснодар, 1999.
8. Кожинов В.В. История Руси и русского Слова. Современный взгляд. М., 1997.
9. Королев В.Н. Черкесские элементы в донском казачестве (ХVI-ХVII в.) //Россия и Северный Кавказ (проблемы историко-культурного единства). Грозный, 1990.
10. Криничная Н.А. Персонажи преданий: Становление и эволюция образа, Л., 1988.
11. Леонтьева ГА., Шорин П.А., Кобрин В.Б. Ключи к тайнам Клио. М., 1994.
12. Мамонов В. Ф. История казачества России. Екатеринбург-Челябинск, 1995. Т.1.
13. Миннинков Н.А. Альтернативный взгляд советского историка //Савельев Е.П. Средняя история казачества. Репринтн. изд. 1915 г. Ростов-на-Дону, 1992.
14. Народная память о казачестве. Запорожье, 1991.
15. Плисецкий М.М. Взаимосвязи русского и украинского героического эпоса. М., 1963.
16. Ригельман А.И. История о донских казаках. Ростов-на-Дону, 1992.
17. Сергейчук В.И. Актуальные проблемы истории украинского казачества //Проблемы истории казачества ХVI-ХХ в. Ростов-на-Дону, 1991.
18. Урсу Д.П. Методологические проблемы устной истории // Источниковедение отечественной истории. 1989. М., 1989.
19. Эварницкий Д.И. История запорожских казаков. Киев, 1990. Т.2.



Проблемы изучения и развития казачьей культуры. – Майкоп, 2000.112 с.