Н.Н. Великая


Одним из сложнейших этносоциальных феноменов России является казачество. В новейшей историографии оно признается субэтносом, но его место в системе этнографических классификаций так и не определено.

Разрушительная критика марксистского понимания истории сопровождалась ослаблением внимания исследователей к социально-экономическому развитию этносов, что, на наш взгляд, самым негативным образом отразилось на изучении казачества, которое именно в это время переживало свое возрождение.

В советский период экономической стороне жизни казаков уделялось достаточно большое внимание, но из-за действовавших стереотипов хозяйство, например, терцев представлялось как сугубо земледельческо-скотоводческое (см.:1, с.301). Такой подход, если и применим, то ко второй половине ХIХ века, но не к более ранним эпохам. По отношению к т.н. вольному периоду истории казачества в качестве одного из основных хозяйственны занятий назывались грабежи (2, с.10). Однако, как правило, «мирные» хозяйственные занятия и военное дело во всех его проявлениях рассматривались и рассматриваются отдельно, как параллельные непересекающиеся миры, что в отношении казачества вряд ли оправдано.

Назревшую проблему, связанную с местом казачества в классификации хозяйственно-культурных типов (далее – ХКТ) рассмотрим на примере одной из старейших на Северном Кавказе групп казачества – гребенского, уже около 30 лет находящегося в фокусе исследовательского внимания нашей – ранее грозненской, а теперь армавирской, научно-педагогической Школы.

Первые сведения о терско-гребенских казаках относятся ко второй половине ХVI века. Это жалобы на нападения казаков на персидских, крымских, турецких купцов, ногайских, кумыкских, брагунских и иных «владельцев». Так, в 1583 г. на левобережье Сунжи казаки напали на турок, отбили все обозы и захватили пленных. На протест султана русскому правительству было заявлено, что живут на Тереке «беглые казаки разбойники без государева ведома, никого они де не слушают…» (см.: 3, с.28). Воеводы жаловались царю, что в Терки «для торгу» никто из северокавказцев не приезжает, «боясь, что их погромят казаки» (3, с.39). Уже в ХVI в. известны походы гребенцов в Грузию «на добыч», служба их грузинским царям (3, с.42).

Предания полны сообщений о том, что казаки «пускались на добычу в горы к лезгинам и другим народам и всегда возвращались не с пустыми руками, а с лошадьми, скотом, оружием, а подчас и пленницами, которых делали своими женами» (4, л.38 – предание записано в 1847 г. от 90-летнего жителя станицы Червленной). Гребенцы «гнушались воровством между собою, но грабеж на стороне, особенно у неприятелей, был для них вещью обыкновенною» (4, л.6 об.). Судя по преданиям и письменным источникам, казаки контролировали некоторые переправы и дороги, взимая дань. Таким образом, военная добыча являлась важным фактором в системе жизнеобеспечения казаков.

Среди «мирных» занятий предпочтение отдавалось охоте и рыболовству (присваивающим отраслям) (4, л. 4 об.). Имело место скотоводство (коневодство). По документам ХVII в. известно, что гребенские казаки занимались и виноделием. «Виноградное питье» изготавливалось из «лесного», то есть дикого винограда, который в больших количествах произрастал в Притеречье (5, с.317). Названные отрасли требовали постоянного возобновления природных ресурсов, а с другой стороны, столкновения с ближними и дальними соседями также приводили к смене местожительства. В этой связи становятся понятны упоминания источников о «кочующих» в гребнях казаках (5, с.114, 123). Для сравнения отметим, что в ХVI в. московские послы сообщали, что донские казаки «живут кочевым обычаем, переезжая по рекам…» (1, с.57). Термин «кочевой», на наш взгляд, является показателем большой мобильности казачьих социоров (социально-исторических организмов, прошедших длительный путь развития) (см.: 6, с. 19). Неоседлый образ жизни препятствовал накоплению на поселениях т.н. культурного слоя, что вызывает известные трудности в археологическом изучении казачества вольного периода.

О важном значении присваивающих отраслей, в частности, рыболовства у гребенцов свидетельствуют и документы ХVIII в., согласно которым казаки неоднократно выезжали к кабардинцам и кумыкам за хлебом, меняя его на рыбу и икру, для той же мены в станицы прибывали чеченцы (1, с.172). Возможно, что именно занятия рыболовством определили особенности расселения казаков – по рекам. О роли рыболовства в системе жизнеобеспечения можно судить и по традиционной кухне гребенцов (пища, как известно, достаточно четко «маркирует» хозяйственно-культурный тип), включавшей многочисленные блюда из рыбы, которая по утверждениям дореволюционных авторов являлась главным продуктом питания. Как говорили сами гребенцы: «Без рыбы ни в пиру, ни в похмелье, ни на поминках» (7, с. 240) Показателем давних охотничьих традиций является Указ Сената 1738 г., возложивший на гребенских казаков повинность пополнять дворцовую «межанерию» фазанами, журавлями, оленями, штейнбоками, кабанами и козами (8, с. 50). О значении виноградарства можно судить по тому, что виноград в станицах называли вторым хлебом.

С выходом российских границ на Терек воеводы сначала эпизодически, а затем и регулярно привлекают казаков к государственной службе, за что с начала ХVII в. им выплачивали жалование (деньги, муку и пр. – 9, с. 196), что стало своеобразным заменителем военной добычи. В этот период казаки по-прежнему не занимались земледелием и даже «побивали тех, кто им занимался, как ремеслом несродным казачеству» (3, с. 66).

Таким образом, эти и другие источники свидетельствуют об особом военно-промысловом хозяйственно-культурном типе, который сложился у гребенцов в вольный период.

При определении ХКТ мы исходили из того, что не было и нет одноотраслевых хозяйств, а все известные можно классифицировать по типам с преобладанием одной или нескольких отраслей (10, с.79). В последнем случае трудно, а порой и невозможно определить, какая же из сторон деятельности является главной (к тому же изучение систем жизнеобеспечения только начинается). Объективному рассмотрению вопроса мешают и сложившиеся стереотипы. В «мужской» истории и этнографии особенности ХКТ традиционно определяются именно мужскими занятиями (хотя зачастую ежедневный «хлеб насущный» добывался женщинами в процессе собирательства, огородничества и пр.), занимающими в системе ценностей высшие строчки, являющимися наиболее престижными. Применительно к казачьим социорам учет всего изложенного и дает военно-промысловый ХКТ.

В формировании неземледельческих милитарных казачьих обществ, по-видимому, сыграли свою роль процессы дивергенции некогда единого по своему ХКТ (пашенные земледельцы) восточнославянского массива (11), что было характерно для феодальной раздробленности и последующих катаклизмов. Как справедливо отметил А.А. Шенников, монгольское нашествие отнюдь не уничтожило население южнорусских степей (Дикого поля) (10, с.4), но в его жизни произошли качественные хозяйственно-культурные преобразования. Усиление военных черт было необходимостью, условием выживания, также как и переход к присваивающей в целом экономике. В этой связи можно говорить о своеобразном архаическом синдроме у части восточнославянского населения. Под влиянием тюркско-монгольской среды шло формирование военно-социальных структур (атаман, есаул и пр.), неземледельческие занятия выступили на первый план (примечательно, что терминология, связанная, например, со скотоводством, у гребенских казаков имела ярко выраженный тюркский пласт). Это подтверждает известную этнографическую закономерность: переход к иному ХКТ, происходящий под влиянием соседних этносов (по документам известны казаки-половцы, «казакующие» ногайцы, тюркоязычная казацкая орда и пр.), сопровождается многими заимствованиями, с эти типом связанными.

Особый военно-промысловый ХКТ, к которому перешла часть восточнославянского населения, принимавшая в свой состав как «единоплеменников», так и сходное по типу иноэтничное население, не был полным откатом назад, так как сохранил элементы производящего хозяйства (скотоводство, огородничество и др.). Открытость казачьих социоров, деятельность которых сопровождалась людскими потерями, объяснялась вполне понятными причинами регенерации.

Для утверждения нового ХКТ требовался разрыв с прежней (земледельческой) традицией. Он и произошел в обществах, оторванных от исторической родины. Именно этнизированный ХКТ выступил главным фактором идентификации членов казачьих социоров, их консолидации, определил основные черты культуры. Казачество пополнялось теми, кто принимал его образ жизни и деятельности. Как свидетельствуют источники, уже ранние социоры помимо ХКТ имели и другие этнические черты: вновь прибывшие должны были переходить на русскую речь и принимать крещение. В определенной экологической и этнической среде военно-промысловый ХКТ (наряду с вышеотмеченными факторами) стал основой донского, гребенского и других групп казачества.

Впервые на эту проблему (но не в связи с казачеством) обратил внимание Я.В.Чеснов, который показал недостаточность изучения этнографических групп лишь с точки зрения этногенетических и миграционных процессов (12, с. 148). Наиболее стойкие этнографические группы русского населения характеризовались прежде всего иным ХКТ (поморы - рыболовы, охотники на морского зверя; колымчане – оленеводы и т.п.). Выявленная закономерность подтверждается и материалами по казачеству.

О том, что военно-промысловый ХКТ, сложившийся в вольный период, был достаточно прочным, свидетельствует и последующая «экономическая история» гребенских казаков.

В начале ХVIII в. завершается переселение гребенцов на левобережье Терека. С 1721 г. они переходят под управление Военной коллегии. За службу по охране границ, участии в войнах, которые вела Россия, они получали денежное жалование, а также муку, крупу, овес и соль. Существование, жизнеобеспечение казаков и в этот период напрямую было связано с военным делом. То есть власти использовали сложившийся ХКТ в своих целях, они не ломали, а видоизменили его. При этом правительство, частично принявшее на себя продовольственное бремя, было заинтересовано в переводе казаков на самообеспечение, пыталось всеми силами развить у них земледельческий ХКТ. В середине ХVIII в. делаются первые попытки размежевания земель по Терскому левобережью, а в конце века устанавливаются твердые паи в зависимости от служебно-должностного положения.

Однако по данным 1772 г. из 44 333 десятин, выделенных гребенским казакам, ими обрабатывалось только 2035 десятин. Аналогичная картина наблюдалась и в соседних войсках. Это атаманы объясняли тем, что казаки заняты по службе (1, с.173). В связи с Кавказской войной в отдельные годы в станицах не вспахивалось ни одной десятины. Большая же часть скота передавалась на выпас (за натуральную плату) караногайцам (4, л. 20 об.). Предпочтение из земледельческих занятий отдавалось виноградарству, огородничеству и пр. В этих отраслях, дававших наибольший доход (13, л. 27), были заняты, в основном, женщины, и современники заявляли о том, что все хозяйство казака лежит на плечах жены (14, л. 7). Хлебопашество у гребенцов в документах первой полвины ХIХ века характеризовалось как крайне скудное, не обеспечивавшее минимальных нужд (4, лл.20-20 об.; 15, л. 62).

Командир Гребенского казачьего полка граф Стенбок в 1839 г. объяснял сложившуюся ситуацию тем, что «хлебопашество и скотоводство никогда не могли быть занятием гребенских казаков, так как малое количество земли (имеется в виду плодородной – Н.В.), им принадлежащей, по большей части песок и солонец, скудно вознаграждающие труд земледельца» (см.: 16, с.50).

Но правительство с таким положением мириться не желало. Еще в 1833 г. было заявлено, что «решительно должна быть ограничена помощь (продовольствием, которое периодически выделялось и отставным, и неслужащим казакам – Н.В.), которую Кавказские линейные казаки от Правительства ожидать могут и что за сим от них самих зависеть будет находить дальнейшие способы к своему пропитанию…» (17, л. 376).

Как видим, новый ХКТ, основанный на земледелии, внедрялся с большим трудом и попытки объяснить это лишь неблагоприятными природными и политическими условиями (они, конечно же, имели место) не выдерживают критики, хотя бы потому, что государственные крестьяне, переведенные в казаки и просто крестьяне-переселенцы на тех же землях вполне себя обеспечивали.

У гребенцов же прежний ХКТ не был изжит и в середине ХIХ века. Л.Н. Толстой, два с половиной года проживший в гребенских станицах, отмечал, что «казак большую часть времени проводит на кордонах, в походах, на охоте или рыбной ловле. Он почти никогда не работает дома. На женщину казак смотрит как на орудие своего благосостояния. Весь дом, все имущество, все хозяйство приобретено ею и держится только ее трудами и заботами». Казак же «твердо убежден, что труд постыден… и приличен только работнику-ногайцу и женщине… Средства жизни казаков составляют виноградные и фруктовые сады, бахчи с арбузами и тыквами, рыбная ловля, охота, посевы кукурузы и проса, военная добыча». А главными чертами характера гребенцов Л.Н. Толстой считал «любовь к свободе, праздности, грабежу и войне» (18, с.177-178). И в конце ХIХ в. от казаков можно было услышать: «Не мужики мы сиволапые, чтобы копаться в земле» (19, № 24). То есть осознание важности и необходимости занятия земледелием значительно отставало от реалий, сложившихся в пореформенный период.

Примечательно, что после окончания военных действий на Кавказе (в 60-х гг. ХIХ в.) в терских станицах началось религиозное движение. Распространялись слухи о конце света. Казаки, главным образом, гребенцы, бросали заниматься хозяйством, «предоставляя пользоваться кому угодно» (20, л.94). Эсхатологические идеи получили распространение в мирное время, что свидетельствует о серьезном ментальном переломе. Культ воинственности, удальства, молодечества, о котором писали дореволюционные и современные исследователи, переживал кризис. Ведь в пореформенный период, когда к тому же сроки воинской службы были сильно сокращены, на первый план выступил не воин-герой, а труженик-земледелец. Менялись основы всей хозяйственной деятельности, уходил в прошлое военизированный быт. Но ремесло и торговля так и не стали у гребенцов престижными занятиями.

По мере того, как сфера прежнего ХКТ сужалась, терялась очень важная этническая черта казачества, то есть происходила его деэтнизация, превращение в особую группу сельского земледельческого населения.

Таким образом, дореволюционная история свидетельствует о том, что военное дело во всех его проявлениях (набеги, служба) долгое время определяло в том числе и этнические особенности казачества.

Социальная структура подобных субэтносов (в составе украинцев – запорожцы) и этносов (у ряда северокавказских народов, по мнению М.М. Блиева и В.В. Дегоева, набеги стали не только хозяйственным занятием, но и элементом культуры – см.: 21) нуждается в дополнительном изучении. Согласно данным этнографии, присваивающее хозяйство никогда не приводило к резкому социальному расслоению. Материалы по гребенскому казачеству эту закономерность подтверждают. Однако ни о какой первобытности не может быть и речи (22). В казачьих социорах эксплуатация, то есть присвоение (чужого) общественного продукта, была перенесена не внутрь общества, в вовне, то есть являлась межсоциорной (6, с.40). В условиях, когда казак и воин в течение многих столетий были однопорядковыми явлениями, процесс классообразования затруднялся даже с усилением роли производящих отраслей хозяйства и связанным с этим имущественным расслоением. Набеги, военная добыча помогали решать назревшие противоречия. Как свидетельствует донской материал, именно «голытьба» выступала инициатором походов «за зипунами», в ходе которых можно было серьезно поправить свое положение.

В условиях государственного диктата ХVIII-ХIХ вв. социальная структура казаков моделировалась по общесроссийским стандартам. Казачьи социоры постепенно превращались в крестьянские общины, выделялось дворянство, духовенство и пр. Искусственность этого процесса осознавалась казачьей общественностью (1, с.22). И здесь мы не можем не отметить роль российского государства, которое в одних случаях могло выступать творцом новых этносоциальных общностей, а в других – их разрушителем (см.: 23, с.27-29).



Примечания:


1. Омельченко И.Л. Терское казачество. – Владикавказ, 1991.
2. Заседателева Л.Б. Восточные славяне на Северном Кавказе (в сер. ХVI – нач. ХХ века) (динамика этнокультурных процессов). Дисс. д.и.н. в форме научного доклада. – М., 1996.
3. Потто В.А. Два века Терского казачества. Т.1. – Владикавказ, 1912.
4. РГВИА. Ф. 644. Оп. 1. Д. 117.
5. Кабардино-русские отношения в ХVI-ХVIII вв. сб. док. Т.1. – М., 1957.
6. Семенов Ю.И. Введение во всемирную историю. Вып. 1. – М., 1997. Употребляемые исследователями термины «ватага», «отряд», «дружина», «община» применительно к вольному периоду не отражают всей полноты и сложности социальной организации раннего казачества. Необходим новый понятийный аппарат.
7. Ржевуский А. Терцы. – Владикавказ, 1988.
8. Ткачев Г.А. Станица Червленная // СОЛКС. – Владикавказ, 1912. № 7-12.
9. Заседателева Л.Б. Терские казаки. – М., 1974.
10. Шенников А.А. Чевленный Яр. – Л., 1987.
11. Мы не можем считать «ядром» русскоязычного казачества, к которому относится и терско-гребенское, крещеных половцев, клобуков, хазар и пр., поскольку духовная культура казаков сохранила мощный пласт восточнославянских верований и фольклора, что, тем не менее, не исключает заимствований и тесных межэтнических связей, пополнения казачьих социоров как тюрками, так и северокавказцами.
12. Чеснов Я.В. Лекции по исторической этнологии. – М., 1998.
13. РГВИА. Ф. 1058. Оп. 1. Д. 503.
14. РГВИА. Ф. 1058. Оп. 1. Д. 277.
15. ГАСК. Ф. 79. Оп. 1. Д. 1508.
16. ЗОЛКС. – Владикавказ, 1912. № 4.
17. РГИА. Ф.1263. Оп. 1. Д. 849.
18. Толстой Л.Н. Казаки (Кавказская повесть 1852 г.) // Собр. соч.: в 20 т. – Т.3. – М., 1961. Этнографическая достоверность указанного произведения давно доказана. См.: Виноградов Б.С. Этнографический материал в повести Л.Н. Толстого «Казаки» // СЭ. 1957. № 3. С.33-42.
19. Терские ведомости. – 1899. - № 24.
20. ГАЧР. Ф. 115. Оп. 1. Д. 4.
21. Блиев М.М., Дегоев В.В. Кавказская война. – М., 1994.
22. Понятие «военная демократия» ныне устраивает не всех исследователей. См.: Семенов Ю.И. Введение во всемирную историю. Вып. 2. – М., 1999. С.173-176.
23. Матвеев О.В. Кавказская война на Северо-Западном Кавказе и ее этнополитические и социокультурные последствия. Автореф. дисс… к.и.н. – Краснодар, 1996.


Сокращения:


ЗОЛКС – Записки Общества любителей казачьей старины;
СОЛКС – Сборник Общества любителей казачьей старины;
СЭ – Советская этнография;
РГВИА - Российский государственный военно-исторический архив;
РГИА – Российский государственный исторический архив;
ГАСК – Государственный архив Ставропольского края;
ГАЧР – Государственный архив Чеченской республики.


Опубликовано: Вопросы Северокавказской истории. Вып. 5. Армавир, 2000. С.30-37.