В.Б.Виноградов

 

 

В ходе подготовки очередной Кубанско-Терской  международной научно-просветительской конференции «Из истории и культуры линейного казачества Северного Кавказа», мне довелось проработать и сопоставить несколько новейших научных трудов, плотно затрагивающих казачью проблематику Юга Российской федерации (1). Это побудило к написанию данного небольшого текста о сегодняшнем видении постоянно актуального вопроса возникновения и ранней истории древнейшего в Предкавказье гребенского казачества, ставшего одной из трагических жертв «суверенизации» Чечни в конце минувшего столетия. К тому же, именно гребенцы своими «городками» и станицами начали формирование и обустройство оборонительного рубежа знаменитой Кавказской линии (2), обусловившей особенности полуторавековой «подвижной границы», «фронтира» в длительном процессе превращения Северного Кавказа в органическую часть Российской державы.

В.Белозеров излагает традиционную, весьма устойчивую версию, согласно которой начало «славянской колонизации и заселения» региона относится к Х в. «с легендарного Тмутараканского княжества, просуществовавшего до начала ХIII в.» Затем они якобы «исчезли в эпоху монголо-татарского нашествия». И только «в середине ХVI в. в Восточном Предкавказье вновь появляются переселенцы из славянских земель – «беглые крестьяне», которые-де и «стали питательной почвой первого на Кавказе гребенского казачества».

Между тем, по крайней мере со второй половины прошлого века еще одним стабильным дозолотоордынским очагом восточнославянского (древнерусского) присутствия и притяжения считаются низовья р.Терек (3). В отличие от Тмутараканского княжества (4) и по причине источниковой и концептуальной мотивированности этот район еще в должной мере не позиционируется в связи с процессом зарождения и генезиса южнороссийского казачества, что, очевидно, есть следствие общей недооценки глубины и действенности собственно северокавказского фактора.

Последнее, в частности, проистекает из утвердившегося, ставшего господствующим тезиса о полном, абсолютном, якобы, разрыве русско-северокавказских связей, совершенном исчезновении восточнославянского этнического компонента в Предкавказье в ХIII – ХV вв., в эпоху монголо-татарского нашествия и владычества. Но это было оспорено и даже отвергнуто еще в середине 1970-х гг. (5), получив вскоре свое доказательное исследовательское опровержение (6).

Оно базировалось на выявлении, мобилизации, скрупулезном комплексном анализе прежде остававшихся в тени или вновь выявленных свидетельств и фактов исторического свойства из числа письменных, археологических, фольклорных, этнографических, филологических и иных источников.

Такая работа была инициирована и развернута в г.Грозном в недрах неуклонно формируемой мною научно-педагогической кавказоведческой Школы (7), находя положительный резонанс среди не только региональных, но и столичных ученых (8), хотя встречая и некоторые несогласия, а то и жесткие субъективные и голословные нападки со стороны националистического по духу состава части местных «общественных сил».

В 1990-х гг., когда при откровенных потачках федеральной власти в сепаратистской, агрессивной Чечне произошли беспрецедентные этнические чистки, убийства и изгнание русского и русскоязычного населения (включая полный разгром казачества), возникла ситуация чудовищной фальсификации или злонамеренного умалчивания истории гребенцев (как и иных групп линейного терского казачества). Было вынуждено покинуть свою малую родину и большинство представителей нашего коллектива, ядро которого переместилось на Кубань. Здесь оказалась продолжена, расширена и углублена соответствующая научно-исследовательская и просветительская деятельность, имеющая целью сберечь в отечественной истории и общественной повседневности объективное освещение феномена гребенского казачества, что продолжается до сего дня (9).

Опуская подробности, следует в предельно кратком виде сформулировать основные черты предыстории и начального этапа складывания гребенцев, как стойкой социоэтнической общности. Сделать это тем необходимее, что проработанные идеи и их результаты все чаще дублируются, откровенно заимствуются в современной литературе без какой-либо адресации к породившей и обосновавшей их историографии.

Между тем, наиболее аргументирована и повсеместно внедрена версия о начальном обитании компактных восточнославянских групп населения в бассейне Терека на южном побережье реки Сунжа и ее притоках из Чёрных гор, а также в некоторых местах Терско-Сунженского междуречья. Резкое неприятие её частью национальных историков Чечено-Ингушетии имело политическую подоплёку, как то и стало очевидным в 1990-х гг.

Эти преобладающе русские «анклавы» формировались, синтезируя в себе элементы т.н. бродников, монголо-татарских пленников, бежавших от своих поработителей, выходцев из всех социальных слоёв разных земель Руси, сперва подвергшихся разгрому завоевателей и самым разнообразным коллизиям эпохи Золотой Орды, а затем (не без применения откровенного насилия) концентрируемых в постоянно расширяющихся пределах централизованного Московского государства. Сыграли свою роль новгородские ушкуйники, но больше всего – окраинные рязанские казаки округи Червленного Яра.

Массовое переселение таковых на Терек произошло в 1480-1490-х гг., что, начиная с построений И.Д. Попко, А.А. Шенникова, Л.Н. Гумилёва, обрастает сегодня всё более разносторонними доказательствами (10). Именно в недрах этого длительного и сложного процесса в условиях взаимосвязей с вайнахами и кабардинцами состоялось формирование, обретение имени и самоидентификации той общности, которая вышла на сцену северокавказской истории под названием гребенских («горских») казаков. Все это предшествовало установлению в 50-х гг. ХVI в. южной границы будущей России по левобережью реки Терек, т.е. происходило в догосударственный период генезиса казачества.

Здесь таится надёжный ключ к пониманию последующего этнокультурного и антропо-психологического облика конкретной группы гребенского казачества, которая глубже и органичнее всех других восприняла многие черты быта и нравов степных кочевых партнеров и соседей кавказцев. Последнее и определяло феномен исторического облика самых ранних русских поселенцев восточной части Северного Кавказа.

Ровно полвека назад этой проблеме посвятил статью мой отец Б.С. Виноградов (11). Он верно подметил, что «этнографы ХIХ в. рассматривали гребенцев чаще всего как население родственное северокавказским горцам и, вольно или невольно, отделяли казаков от русского народа». В отличие от них великий писатель и знаток Кавказа Л.Н. Толстой настойчиво проводил мысль о том, что гребенцы – «чисто русский народец», удержавший «с поразительным постоянством многие обычаи и нравы старины». Притом он чётко осознавал, что «они приняли одежду, оружие, некоторые обычаи чеченцев, выучились татарскому языку, перероднились с чеченцами, брали у них жен, но сами удержали во всей чистоте свой язык и веру».

Проникновение «татарских», «азиатских» элементов в бытовой уклад гребенского казачества, осмысливалось классиком русской литературы не механическим соединением горских и русских черт, а оригинальным явлением, органическим сплавом, давшим право именовать его собственно «казачьим». Именно этот «казачий манер» определял быт гребенских станиц. Складываясь не без воздействия горцев, он не терял русской национальной основы.

Результат этого этно-культурного синтеза и был во второй половине ХVI в. привнесен в границы России, вышедшие на Терек. Тем самым окончился догосударственный период генезисы гребенцев, добровольно прерванный в эпоху Ивана Грозного. Тому было много причин, основные из которых попытался наметить Д.И. Савченко (12). При всей упрощенности и уязвимости его общей концепции, историографической и источниковой ущербности монографии, реальными представляются положения о том, что «вольные казаки не воспринимались коренными народами как нежеланные пришельцы», «не являлись оккупантами и были открыты для взаимопроникновения культур, традиций, воинских навыков» и т.п. Это и есть главное!

В последнее время актуализировался в лоне возглавляемой мной кавказоведческой Школы принципиальный вопрос о содержании и соотношении понятий и явлений «евразийскости» и «российскости» в северокавказской ситуации (13). Причем мы исходим из того, что обе эти «тенденции не взаимоисключающие противоположности, а имеющие отличия направленности в формировании континентальной государственности», имевшие «геополитическое и цивилизационное измерения». И если в евразийской кодификации определяющую роль играли цивилизационные факторы, то российское сплочение являлось, прежде всего, идейным, государственно-политическим.

С.Н. Лукаш своевременно подчеркивает вопрос, что казачество в дореволюционной России «символизировало своим развитием евразийский вектор движения», но несколько преувеличивает, утверждая, что оно «практически всегда выступало как носитель идей Российской государственности, «российскости» (14). Дело в том, что евразийская по типу культура казачества присуща ему с первых шагов возникновения, тогда как «российскость» - не врожденная, а благоприобретённая идеология в процессе длительного и нелегкого встраивания казачества в общероссийскую державную модель.

В этом контексте и смысле надлежит признать, что ранние «гребенцы» оказались тем устойчивым социумом, который олицетворил собой первых евразийцев Южнорусского поля до их воссоединения с Российским государством. Эту характеристику они сохраняли и впоследствии, сыграв уникальную, выдающуюся роль в обретении Россией своей северокавказской окраины. Здесь гребенцы должны восприниматься таким же коренным населением как и окружающие их кавказцы.

Отсюда следует: нужно быть весьма острожным и корректным в использовании понятий «местное» и «пришлое» население в том или ином регионе, так как, в конечном счёте, в большинстве случаев они крайне условны и лишь тешат и подогревают этническую фанаберию, донельзя упрощая (и искажая!) историю (15).

Примечания:


1. Белозеров В. Этническая карта Северного Кавказа. – Москва. 2005; Ракачев Д.Н. Местное и пришлое население на Северо-Западном Кавказе в ХIХ веке: процессы социального взаимодействия. Автореф. дисс. канд. ист. наук.  - Краснодар. 2006; Лукаш С.Н. Социальный кризис и парадигма региональной педагогики // Развитие личности в образовательных системах Южно-Росийского региона. Часть II. – Ростов-на-Дону. 2006, с.50-57; он же. Социально-педагогические ценности культуры казачества Юга России (в печати); Савченко Д.И. Терское казачество в истории присоединения Северного Кавказа к России (ХVI-ХIХ вв.). – Пятигорск. 2005.
2. Рудницкий Р.Р. Исторические предпосылки создания Азово-Моздокской оборонительной линии. – Пятигорск. 2003.
3. См., например: История Дагестана. Т.I. – Москва. 1967; История народов Северного Кавказа с древнейших времен до конца ХVIII в. – Москва. 1988 и др.
4. См. новейшие публикации и обзоры: От Тмутаракани до Тамани. Сборник Русского исторического общества №4 (152). – Москва. 2002; Освоение Кубани казачеством: вопросы истории и культуры. – Краснодар. 2002; Археология, этнография и краеведение Кубани: Материалы 12-й всероссийской межвузовской конференции. – Краснодар. 2004 (там и библиография).
5. Виноградов В.Б. Россия и Северный Кавказ (обзор литературы за 1971-1975 гг.) // История СССР. № 3. – Москва. 1977.
6. См.: Виноградов В.Б. Время, горы, люди. – Грозный. 1980; Бузуртанов М.О., Виноградов В.Б., Умаров С.Ц. Навеки вместе (О добровольном вхождении Чечено-Ингушетии в состав России). – Грозный. 1980; Голованова С.А. Русско-северокавказские связи IХ – первой половины ХVI века (археолого-этнографическое исследование). Дисс. канд. ист. наук. – Ростов-на-Дону. 1993 (там и библиография).
7. Основополагающие публикации см.: Виноградов В.Б., Магомадова Т.С. О месте первоначального расселения гребенских казаков // Советская этнография. № 2. – Москва. 1972; они же. Где стояли сунженские городки? // Вопросы истории. № 7. – Москва. 1972; они же. О времени заселения гребенскими казаками левого берега Терека // История СССР. № 6. – Москва. 1975.       Оставляя ближайшему будущему создание предельно полной библиографии публикаций по этому направлению, ограничусь пока поименованием тех из своих учеников-сподвижников, кто в непростых уже тогда условиях Чечено-Ингушской АССР (1970-1980-е гг.) внес личный вклад в разработку проблематики русского пребывания в бассейне Терека в ХIII-ХV вв., в изучение начальных шагов складывания социума гребенского казачества. Это теперешние доктора исторических наук Н.Н. Великая, С.А. Голованова, С.Л. Дударев, кандидаты наук Т.С. Магомадова, Х.М. Мамаев, Е.И. Нарожный, С.Ц. Умаров, Л.М. Хакулова, С.Д. Шаова, краеведы-исследователи Б.А. Ахмадов, Н.М. Еремин, О.Б. Емельянов.
8. Имею ввиду научное творчество докторов исторических наук Е.Н. Кушевой, Л.И. Лаврова, А.Л. Нарочницкого, Л.Б. Заседателевой, кандидатов наук Н.Г. Волковой, А.В. Кузы и др.
9. См., например: Виноградов В.Б., Великая Н.Н., Нарожный Е.И. На терских берегах. – Армавир. 1997; Великая Н.Н. Казаки Восточного Предкавказья в ХVIII-ХIХ вв. – Ростов-на-Дону. 2001; Пути возрождения Терского казачества. Тезисы докладов региональной конференции. – Кизляр. 1993; Великая Н.Н., Белецкая Е.М., Виноградов В.Б. Календарная обрядность терских казаков // Этнографическое обозрение. № 2. – Москва 1996; Из истории и культуры линейного казачества Северного Кавказа. Материалы Первой (Второй, Третьей, Четвертой, Пятой) Кубанско-Терской конференции. – Армавир. 1998 (2000; 2002; 2004; 2006); Голованова С.А. Казачество Терека и Кубани: этнографические особенности становления и эволюции. Дисс. докт. ист. наук. – Москва. 2005 и др.
10.  См.: Виноградов В.Б. Исторические взгляды И.Д. Попки в системе представлений об истоках гребенского казачества  // Из исторического прошлого и исторического наследия северокавказского казачества. – Краснодар. 2003, с.6-10; Нарожный Е.И. О «рязанской версии» И.Д. Попко в ранней истории казачества на Тереке (Некоторые историко-археологические реалии) // Там же, с.10-17 и др.
11.  Виноградов Б.С. Этнографический материал в повести Л.Н. Толстого «Казаки» // Советская этнография. № 3. – Москва. 1957, с.33-43. См. также: Виноградов Б.С. Кавказ в творчестве Л.Н. Толстого. – Грозный. 1959, с.157-173.
12. Савченко Д.И. Указ. соч., с.13-17.
13. См., например: Дискуссионные аспекты проблемы российско-северокавказских интеграций. – Армавир. 2005; Виноградов В.Б. Российский Северный Кавказ: факты, события, люди. – Москва-Армавир. 2006; Матвеев В.А. Итоги российской политики на Северном Кавказе к 1917 г. (классификация изменений) // Вопросы Южнороссийской истории. Вып. 11 (научный сборник). Под ред. В.Б. Виноградова и С.Н. Ктиторова. – Москва; Армавир. 2006, с.17-30 и др.
14. Лукаш С.Н. Социально-педагогические ценности, с.4.
15. Сравните: Ракачев Д.Н. Указ соч.


Опубликовано: История и культура народов Северного Кавказа. Сборник научных трудов. Вып. 7. – Пятигорск, 2007. С.11-17.