Матвеев О.В. (г. Краснодар)


За последние десятилетия произошли серьёзные перемены в историографии Великой Отечественной войны, связанные с изменением методологической ситуации в исторической науке, отказом ряда исследователей от одномерного изображения оккупации, стремлением к воссозданию более многоцветной картины событий на захваченной врагом территории [Кринко Е.Ф., Хлынина Т.П., 2009]. Изучение поведенческих стратегий советских людей в экстремальных условиях становится сегодня весьма перспективным направлением военно-исторической антропологии. Однако при этом не всегда учитывается, что рассказы очевидцев спустя полстолетия живут не только по логике событий войны, но и по логике той повествовательной традиции, которую представляют информаторы. Еще в 1974 г. одна из ведущих исследователей устных рассказов Великой Отечественной войны А.В. Гончарова справедливо отмечала, что историзм военных меморатов выражается не столько в достоверности и подлинности фактов, сколько в народных оценках действительности, облечённых в традиционную форму изображения человека и человеческих отношений.

Обратимся для подтверждения к одному из персонажей народного восприятия периода оккупации Кубани (1942–1943 гг.) – станичному атаману. Сообщение сделано на основе полевых исследований, которые велись автором в составе Кубанской фольклорно-этнографической экспедиции. Работа выполнена в рамках исследовательского проекта РГНФ № 09-01-38108 а/Ю.

Должность станичного атамана вводилась немецким командованием в оккупированных казачьих районах наряду с должностью старосты. В специальной инструкции для сельских старост (атаманов) определялись их должностные обязанности: контроль за продолжением сельскохозяйственных работ, регистрация жителей, организация вспомогательной полиции, розыск советских военнослужащих, поддержание порядка и выполнение распоряжений немецких властей.

В рассказах станичников, переживших оккупацию, часто подчёркивается, что атаманом становились против своей воли путём назначения или выборов. В.Д. Прощенко, 1914 г. из ст. Чепегинской Брюховецкого района рассказывал: «Вот у нас атаманом Волков был. Прийихалы немцы, собрание в школе. Ну, есть таки люди, шо пидсказалы: вин ны зажиточный, Волков тий, а такичку хозяин. Во время оккупации его старшим, атаманом поставилы». Постоенко М.А., 1918 г.р., ст. Чепегинская: «Приехал комендант, созвал колхозное правление. Ты будешь атаманом! Никакого отказа! Волк Яков Артёмович». В.Л. Анищенко, 1918 г.р., ст. Тверская Апшеронского р-на: «Немцы зашли и собирают собрание: кого выбрать атаманом? Митрофана Летучего! Будешь атаман! Уже пожилой». Резниченко В.С., 1927 г.р., ст. Кабардинская Апшеронского р-на: «Немцы в станице избрали атаманом Жученко Алексея Ивановича». Рубан А.П., 1934 г.р., ст. Новопокровская Новопокровского р-на: «Во время войны выбрали атамана Фоменко Карпа Степановича» и т.п.

Возрождение традиционной для казачьих районов атаманской власти вызвало к жизни и традиционные представления о станичном атамане. В условиях войны актуализировался весь арсенал народного опыта, вызывающий на сцену человека, готового пожертвовать своими интересами, иногда жизнью, ради интересов общины. В устной истории войны атаман периода оккупации – человек обречённый, которому уготовано пострадать за народ либо от немецких, либо от советских властей. В рассказах старожилов атаман предстает как идеальный член станичного общества, защитник интересов жителей. Он не выдаёт семьи, в которых есть коммунисты или скрываются бойцы Красной Армии, предупреждает о карательных операциях, даёт мудрые советы относительно того, как избежать угона на работы в Германию. Сын атамана ст. Чепегинской Артём Яковлевич Волк, 1913 г.р. рассказывал: «Отца уважали. Станичники выбрали. Людей спасал, за людей дорожил». П.Т. Шинкаренко, житель той же станицы, 1934 г.р.: «Атаманом был Волк Яков, а вот не помню как его по отчеству. Он был просто, надо сказать, честным коммунистом». Когда давали из района, немцы ж были, занята (Брюховецкая. – О.М.), шо: Давайте тех людей, которые прячутся, или солдат Красной Армии». Так он их предупреждал, шоб они уходили, говорит: Вас немцы заберут». Он очень, очень многих спас. И некоторые, которые, щас их в живых нету, так после войны уже благодарили его». Зубко С.П., 1915 г.р., ст. Новоивановская Новопокровского р-на: «Хоменко был Карп. Сам старик, пожилой, врэда ниякого ны робил. Никого ны расстрилялы при им». Малтызова Р.И., ст. Тенгинская, Усть-Лабинского р-на об атамане Костяне: «Немцы составили список – двадцать семей, а он выкрал этот список, никого не расстреляли, Костян спас». Бунин И.А., ст. Некрасовская: «Атаман был хороший человек. Коммунистов немцам не отдавал. Народ его оправдал, Тарасенко, он многих людей спас. Забрали (органы НКВД после прихода Красной Армии – О.М.)».

Атаман в таких рассказах часто противостоит полицаям. В.Д. Прощенко рассказывал: «Булы таки штрули, полицаи: «Так када ж мы будим вишать людэй? А вин (атаман. – О.М.): «Пидождыте, пидождыте». Защитил, и вин богато защитил людэй, а то тут було б, ой-ой. Не дал, никого не обидил, защищал». В рассказе В.Л. Анищенко атаман ст. Тверской Митрофан Летучий, чтобы информация о скрывающихся по хатам красноармейцам не дошла до полицаев, говорит казакам: «Бабам скажите, чтобы языками не болтали». Таким образом, освоение социальных ролей оккупации в станичном сообществе предполагало одобрение «карьеры», сделанной невольно, по стечению обстоятельств, по желанию народа (атаман) и осуждение тех мотивов службы оккупантам, которые являлись результатом личного решения. В реальной жизни случались ситуации разные, однако народная история по своему расставляет акценты в оценке стратификационной системы периода оккупации. В традиционном ключе оценивается и предрешённость трагической судьбы атамана. Один из мотивов связан с тем, что станичники вступаются за своего атамана на судах, устраиваемых над лицами, сотрудничавшими с немцами. Так, старожил ст. Новоивановской отметил, что атамана «не трогали, оправдали». В ст. Тенгинской атамана Костяна «судили показательным судом в сорок восьмом году, и народ за него заступился, только исключили из партии». Однако в большинстве сюжетов судьба атаманов складывается трагично, что вполне логично для завершения рассказа. Об атамане ст. Переправной (Мостовской р-н) И.А. Спицын, 1928 г.р. говорил: «Фартук Михаил. Судьба его сложилась, что он в тюрьме и умер». М.Я. Черненко, 1928 г.р., ст. Вышестеблиевская Темрюкского р-на, об атамане Сидоре Лютом: «его арестовалы и судилы тут у нас у станицы. Его в Крыму взялы, в Крым эвакуировался. Семью выслали в Казахстан». В.Д. Прощенко об атамане Волке: «Наши ж зайшлы, и забралы в тюрьму. И в тюрьме он погиб». Шинкаренко П.Т.: «Когда война кончилась, ему (атаману. – О.М.) говорят: «А-а-а, ты был атаманом», забрали и дали ему десять лет. Он там сидел и там и умер».

Таким образом, память о войне не является лишь пассивным хранилищем фактов, а представляет собой активный процесс исторического осмысления мира традиционными категориями. Однако это вовсе не снижает достоинств устной истории, поскольку то, во что верят информаторы, в такой же мере составляет исторический факт, как и реальные судьбы людей, сотрудничавших с немцами.



Проблемы национальной безопасности России в XX–XXI вв.: уроки истории и вызовы современности. К 65-летию Победы в Великой Отечественной войне: Материалы международной научно-практической конференции 21-25 мая 2010 г. (XVII Адлерские чтения)/ Администрация Краснодарского края, КубГУ, Филиал СПб ИВЭСЭП в г. Краснодаре, Краснодарская региональная организация Общества «Знание» России. Ред. колл.: С.А. Марков, А.А. Зайцев, Р.М. Ачагу, П.Е. Бойко, А.М. Виноградов, В.А. Кокориков, Ю.В. Лучинский, В.Н. Малейченко, В.Н. Петров, В.Н. Ратушняк, В.И. Чёрный, В.Е. Щетнёв, В.М. Юрченко – Краснодар: Традиция, 2010. – 590 с. – ISBN 978-5-90357-888-7.