Карта казачьих отделов ККВ
Версия для печати

Тенденциозный труд по истории казачества

10.09.2010. Количество просмотров: 419


В.Н. Ратушняк

 

Перед нами очередной «фундаментальный» труд профессора технологического университета И.Я. Куценко, посвященный казачеству вообще и кубанскому  казачеству в частности. Претенциозно уже само название книги: «Победители и побежденные. Кубанское казачество: история и судьбы. Императорский поместный этнос» (Краснодар, 2010). Автор выступает в нём как историк-марксист, хотя и марксизм он использует на том догматическом уровне, против которого выступал даже соратник К. Маркса – Ф. Энгельс.  Пропагандируя вроде бы диалектический метод мышления, И.Я. Куценко нередко события и явления прошлого трактует вне исторического контекста, без понимания их конкретно-исторической обусловленности, закономерности их существования на определённом этапе развития общества. В своё время, полемизируя с ним по проблемам Кавказской войны, я и мои коллеги критиковали его за то, что он игнорировал один из важнейших методов исторического исследования – принцип историзма, который требует «осторожной оценки эпохи по её внутренним законам, а не категориям другого века» (Н.А. Мининков. Методология истории. Ростов н/Д, 2004. с. 175). Так, не вникая в суть исторической эволюции  монархии, И.Я. Куценко с позиции бескомпромиссного прокурора и политического трибуна XXI века   клеймит самодержавие царской России, начиная с Екатерины II и до Николая II.

Не менее примитивно и односторонне рассматривает И.Я. Куценко и сложные проблемы Кавказской войны и ее последствий. Весь его надуманно-критический запал направлен против  нашей коллективной статьи, опубликованной 15 лет назад (Авраменко А.М., Матвеев О.В., Матющенко П.П., Ратушняк В.Н.  Об оценке Кавказской войны с научных позиций историзма // Кавказская война: уроки истории и современность. Краснодар, 1995. С. 24–43).

С тех пор вышло немало научных работ в той или иной степени подтверждающие наши положения и развивающие дальше научную проблематику Кавказской войны на основе новых документальных фактов. Но о них он не знает или не хочет знать. Между тем это серьезные научные исследования докторов исторических наук В.В. Дегоева, Б.В. Виноградова, Ю.Ю. Клычникова, З.Б. Кипкеевой, Н.Н. Великой,  С.А. Головановой, Д.С. Кидирниязова и др. Три крупных монографии о политике России на Северном Кавказе опубликовал ростовский ученый В.А. Матвеев.  Кстати, он же вместе с московским исследователем В.А. Захаровым уже откликнулся на исторически домыслы И.Я. Куценко книжкой  «Ложь в истолковании прошлого…» (М., 2008).  Интерес к проблеме Кавказской войны сохраняется и поныне, о чем свидетельствует выход в свет книги А.А. Епифанцева «Неизвестная Кавказская война. Был ли геноцид адыгов?» (М., 2010).

Трудясь на ниве обличения оппонентов, И.Я. Куценко не брезгует таким нечистоплотным приемом, как переиначивание мыслей критикуемых, чтобы затем самодовольно их разоблачать. Так он обвиняет меня  и моих соавторов в том, что мы утверждали о «существовавшем многоземелье у "покоренных" горцев» (с. 47). Мы же писали о том, что оставшиеся в России адыги  оказались в лучшем положении, чем эмигрировавшие в Турцию. Их аулы получили в общинно-надельное пользование больше земли на двор (семью), чем  имели ее в то время (60-е гг. XIX в.) крестьяне-общинники Европейской России. И это было действительно так.  По итогам реформы 1861 г. русские крестьяне получили в среднем по 4,8 дес. на душу мужского пола. (См. Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 года. Энциклопедия. М., 2003. Т.3. С. 145). В середине 1860-х гг. на Кубани адыги были разделены  на 3 категории. Лица 1 и 2-й категорий получали земли в частную собственность, а лицам 3-й категории «людям простого происхождения» земля наделялась в общинно-надельное пользование в размере «от 9 до 14 дес. на душу мужского пола в зависимости от места и почвы» (РГИА,. Ф. 1276 (Совет министров). Оп. 19. Д. 593. Л. 378об). Это вовсе не означало, что именно столько шло земли горцу в надел. Часть земли шла на общественные нужды. Кубанским горцам оставалось в личное пользование по 8–12 дес. (См. «Крестьянство Северного Кавказа и Дона в период капитализма») (Ростов-н/Д, 1990. С. 51).  Однако тот факт, что адыгейские крестьяне имели земли больше, чем бывшие крепостные русские крестьяне, вовсе не означает, что этой земли было им достаточно для нормального существования. И я во всех своих работах по аграрной истории Кубани всегда писал о тяжелом земельном положении горцев и адыгов в частности.

А какие же аргументы приводит И.Я. Куценко, обвиняя нас ни больше, ни меньше, как во лжи? В общем-то никакие. Он обращается к «Статистике землевладения 1905», которая, как известно, не учитывала Северный Кавказ. На стр. 128   профессор прочитал, что в среднем на один двор крестьяне бывшие владельческие (т.е. крепостные) имели 6,7 дес.. бывшие государственные – 12,5 дес., бывшие удельные – 9,5 дес. Если же все крестьянские земли сложить и разделить на число дворов, то получится, что на один крестьянский двор приходилось по 10,2 дес. земли. Удовлетворившись столь незамысловатыми подсчетами, наш критик грозно вопрошает: «С какого потолка наши оппоненты взяли, что в адыгских аулах земли на один двор имелось больше, чем у русских крестьян?» Но, во-первых, сам И.Я. Куценко не дает сведений о земельной обеспеченности адыгских крестьян, т.е. приведенные им цифры ничего не доказывают и нас не опровергают. Во-вторых, закон  аграрной статистики требует сравнивать однородные данные, т.е. сравнивать землеобеспечение общинно-надельных русских и общинно-надельных горских крестьян, а не смешивать в одну кучу надельных крестьян с бывшими удельными и государственными крестьянами, получившими еще в 60-е гг. XIX в. право    выкупать свои наделы в собственность. И, наконец, в-третьих, еще раз для И.Я. Куценко подтвердим нашу правоту. В 1917 г., по данным сельскохозяйственной и земельной переписи, горцы Кубани имели в среднем на двор по 8 дес. надельной земли. В 1905 г. горского населения было меньше, следовательно и их надел был больше.   Особенно, если сравнивать с наделами общинных крестьян Европейской России. Но повторяем еще  раз для И.Я. Куценко – это вовсе не означало, что горцы были удовлетворены своим земельным положением.  Мало того, с естественным ростом населения и развитием капиталистических отношений в аулах положение большинства горцев ухудшалось. Такова реальная историческая действительность, которую ни я, ни мои коллеги никогда не отрицали.

Вообще-то считать книгу И.Я. Куценко научным произведением вряд ли можно. Это скорее политический памфлет, представляющий собой эклектическую смесь догматических рассуждений, передергиваемых фактов, надуманных разоблачений и обвинительных сентенций.  Единственное, что объединяет в какое-то целое этот пятосотстраничный фолиант, так это заложенная еще матерью (см. с. 448) давняя и особая неприязнь к «войсковому казачьему сословию», мешающая ему объективно и научно-обоснованно писать историю казачества XIX–XX вв.

Не скрывает И.Я. Куценко и того, что в изучении казачества для него огромное значение имеет его личная политическая ориентация – ориентация внука погибшего красноармейца, сына коммунистов – участников Гражданской войны. Не в этом ли кроется еще один дополнительный штрих его негативного предрасположения к казачеству, чего не могут дезавуировать даже его реверансы героическому прошлому казаков.

Другой движущей мотивацией написания его труда было стремление с помощью обычных для него приемов рассчитаться со своими оппонентами.  В данном случае сыграло уязвленное самолюбие и обида на то, что в нашей полемике с ним (См. «Кубанские новости». 28,29 декабря 1994 г. и 17 марта 1995 г.) мы  убедительно показали его научную несостоятельность как историка, к тому же позволявшего фальсифицировать исторические факты в угоду своей концепции. Сегодня он вновь остается верен своему принципу – в полемике все средства хороши лишь бы доказать свою правоту.

Не чужд профессор и забывчивости, когда дело касается его научной репутации.  Так он пишет, что никогда не   «объявлял» дореволюционных кавказоведов «царскими борзописцами».  Это де выдумка Ратушняка и других (с. 9,36). Открываем его статью  «Кавказская война и проблемы преемственности политики на Северном Кавказе» в книге «Кавказская война: уроки истории и современность», Краснодар, 1995. С. 57 и находим уничижительный эпитет «императорские борзописцы», относившийся к дореволюционным авторам. Надеюсь, что даже специалисту научного коммунизма не надо объяснять, что для императорской России эпитеты «царские» и «императорские» –синонимы.

Пытаясь продемонстрировать своим оппонентам и, конечно, читателям свое научное право писать ни более и ни менее как обобщающие труды по истории казачества, И.Я. Куценко посвящает целый панагерик себе как человеку, который уже в начале 1960-х гг. готовил первые публикации о казачестве (с. 12). Оказывается даже в Болгарии, куда его  посылали как опытного преподавателя научного коммунизма, он тоже занимался изучением казачества, а точнее его эмиграции. Очевидно, все накопленные материал он готовил для будущей  фундаментальной работы о кубанском казачестве, потому что до 1985 г., т.е. начала «перестройки» в стране, в подготовленном им списке основных работ публикации по казачьей тематике на значатся (См. Б.А. Трехбратов. Историки и краеведы Кубани и Адыгеи. Словарь-справочник. Краснодар, 2007. С. 161–164).

Оглушив читателя рассказом о своей титанической работе по сбору документальных материалов о казачестве, И.Я. Куценко начинает свое повествование.

Объявив, что В.Н. Ратушняку не нравится куценковская фраза о том, что на казаков сильно действовал монархический  яд, а казачьи офицеры пили эту монархическую  сивуху с упоением, профессор делает безаппеляционный вывод: «Ратушняку нравится царское государство». Почему?  И.Я. Куценко поясняет: «для оформления идеологии казачьего возрождения». Но я не изучаю историю по принципу детской игры с лепестками ромашки: любит – не любит. Для меня самодержавие было закономерным этапом в развитии российской государственности. Так же как и закономерным было его падение.

Далее профессор сообщает, какую научную задачу поставил он перед собой в своей работе – это «выяснить социальный типаж дореволюционного казачества» (с. 22). И уже на другой странице он поясняет, что это «социальный типаж лакея самодержавия», принятый казачьей массой (с. 23). Тут же приводится образец якобы такого лакейства на примере лейб-казака Тимофея Ящика, который до конца жизни оставался верным бывшей императрице Марии Федоровне. На самом деле это пример высоконравственного поведения казака, не бросившего в трудную минуту человека, женщину, которая потеряла не только власть, но и близких людей, к тому же была в пожилом возрасте.

Или другой частный пример лакейства демонстрирует И.Я. Куценко. В фонде императора Александра II в Госархиве Российской Федерации профессор обнаружил «фотопортрет командира Кубанского казачьего дивизиона подполковника Занкисова. 1868 г.» с дарственной надписью царю. После шестистраничного описания его парадной формы, вплоть до второстепенных тесемок, его наград и службы, которую офицер, видимо, добросовестно исполнял по велению воинской присяги, профессор резюмирует:  «Перед нами – отвратительное порождение самодержавного тоталитаризма, винтик чудовищной политической машины помещичье-буржуазной государственности». Дальше профессор высказывает уверенность, что руками таких как занкисов царизм осуществлял кровавый геноцид кавказских народов, прежде всего – адыгов, беспощадно душил свободу Польши. Такие как занкисовы, продолжает И.Я. Куценко, с остервенением бросились бы на усмирение крестьянского бунта (с. 138). Так просто с помощью одной фотографии объясняет сложные проблемы политической истории России наш профессиональный, как он себя называет, историк. К тому же у него нет сомнений в карательных функциях казачества в дореволюционной России.

Вот он смотрит картину польского художника Михаилы Былины «1 мая 1901 года в Варшаве». На  ней демонстранты с красными флагами, выкрикивающие призывы. В правой части картины – конный строй казаков в синих мундирах. На переднем плане – молодой офицер в серебряных погонах. Лицо у него напряженное и сосредоточенное. Антиказачье воображение И.Я. Куценко  рисует дальше картину: сейчас командир подаст команду: «Со-о-тня, в плети!» И начинается очередное жестокое избиение людей» (с. 139). Вот так литературно-образно дорисовывает художественное полотно неугомонный критик служилого казачества. Действительно, было  бы не объективно отрицать факт привлечения казачьих частей в помощь полиции для поддержания правопорядка в стране во время массовых, нередко агрессивных демонстраций и митингов. Сам И.Я. Куценко вынужден цитировать документы, из которых явствует, что казакам нередко приходилось иметь дело с демонстрантами, встречавших их не только камнями, но и пулями (с. 454, 455). Известны также случаи отказа казаков от полицейских функций. Одной из причин выступления 2-го Урупского полка было нежелание казаков помимо собственной службы выполнять еще и полицейские обязанности. К тому же И.Я. Куценко не может не знать, что во всех странах, в том числе демократических, несанкционированные митинги и демонстрации либо разгоняются полицией, милицией, ОМОНом, либо в лучшем случае проходят под их бдительным присмотром. В январе 1961 г.  во время несанкционированных митингов в Краснодаре для нейтрализации демонстрантов задействованы были солдаты Советской Армии.

Привлечение дополнительных сил было всегда, когда правоохранительные органы не справлялись со своими обязанностями.  В России это было главным образом в годы Первой русской революции. В это время возросли не только протестные выступления рабочих и крестьян, но и значительно ухудшилась криминогенная ситуация. 17 октября 1905 г. Николай II издал манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», которым гражданам России даровались свобода слова, собраний, союзов и т.д. Объявлялась амнистия политзаключенным. В то же время властям повелевалось принять меры к устранению беспорядков, бесчинства и насилия над мирными гражданами. Однако  опубликование манифеста не успокоило население, часть его в силу дарованных свобод сделалась более раскованной и менее законопослушной. Не преминули воспользоваться благоприятной для них ситуацией преступные элементы. Не обошло это и провинциальный Екатеринодар.  Уже 20 октября на экстренное заседание вынуждена была собраться Екатеринодарская городская дума. Городской голова Г. Чистяков сообщил, что 18 октября в городе разыгрались «возмутительные насилия над личностью и имуществом отдельных горожан, грабежи и пожары, по улицам и сейчас продолжают  ходить толпы хулиганов, местами происходят нападения и ограбления лавок и магазинов …». Екатеринодарский полицмейстер В.Е. Черник посетовал на недостаток городовых и плохое их материальное обеспечение. Но даже не упомянул о необходимости привлечения на помощь полиции казаков. (ГАКК. Ф. Р-1547. Оп. 1. Д. 124. Л. 10–12). Т.е. даже в столице казачьего края казаки, причем небольшими подразделениями использовались в сверх экстремальных случаях. Воспаленное же антиказачье воображение И.Я. Куценко видит в годы Первой русской революции целую казачью армию, руками которой «расстреливали, рубили шашками, полосовали нагайками возмущенный народ» (с. 169).

Верный своей идеологической установке дискредитации казачества, изображения его сверхреакционной антинародной силой, он не без определенного умысла помещает в своей книге письмо некоей Ивановой к министру внутренних дел П.Н. Дурново. В нем она пишет, что злонамеренные лица распространяют о казаках нелепые слухи, «и, как достоверный факт, злонамеренными лицами  разносится слух такого содержания: у крестьянок тех сел, где производились усмирения, казаки отрезывали уши и пальцы на руках и, снимая кольца и серьги, уши и пальцы бросали, а серьги и кольца присылали своим женам-казачкам». Удовлетворенный находкой, профессор комментирует: «Письмо  же интересно тем, что отражало какую-то часть реагирования обывательского общественного сознания на происходившие события» (с. 277–278).

Недоволен И.Я. Куценко не только казачеством, но и теми творческими людьми, которые в дореволюционное время, творя произведения о казаках, не смогли «возвыситься над своим временем, оказавшихся в тенетах  самодержавной идеологии» (с. 213).  Это, например, В.И. Суриков с его картиной «Покорение Сибири Ермаком», М.М. Антокольский с изваянием «Ермак», М.О. Микешин с памятником Екатерине II и др. Сам профессор недоволен и памятником казаку, который стоит возле администрации края. По его мнению, к руке кавалериста надо было бы прикрепить веревки-гужи, напрягаясь, которые тянут два иногородних. К луке седла наездника, живописует профессор, следовало пристроить еще веревку с арканом, которая надета на шею скульптуры адыгейского общинника со связанными за спиной руками и плетущегося за своим завоевателем (с. 478). Спрашивается, чего здесь больше – болезненной ненависти к казачеству или идеологической провокации ?!

Думается, хватает и того, и другого. Именно поэтому художественно-образному воображению И.Я. Куценко изменяет чувство исторической реальности. Известно, что отважных и гордых адыгов взять в плен было очень трудно, о чем в свое время писал А.В. Суворов, а уж тянуть их на аркане – это как раз из области провокационной фантастики.

Определив для себя «казачье войсковое сословие» как некий исторический жупел, И.Я. Куценко не устает клеймить его, изощряясь в броских определениях. Это и «враг освободительного движения», и «вооруженный защитник системы угнетения» (с. 69), и «орудие классового принуждения» (с. 70), и «грязная антинародная сущность» (с. 216), и «рутинная часть населения» (с. 380), и «антинародная военизированная каста» (с. 383) и т.д., и т.п. Удивляет его и то, что «некоторых провинциальных ученых, считающих себя авторитетами в изучении прошлого казаков, например, коробит сопоставление дореволюционного казачества с фашистскими карательными организациями» (с. 69). А вот «объективного» провинциального ученого профессора И.Я. Куценко это сравнение, видимо, не коробит.

Спохватившись, очевидно, что слишком грубо и предвзято аттестует казачество, И.Я. Куценко пишет, что он не стремился «изобличать», «обвинять», а тем более оскорблять дореволюционное казачество. Нет, он даже готов снисходительно признать, что казачеству были присущи храбрость, особая удаль и воинское умение. Но, далее поясняет он, эти качества обычно служили диаметрально противоположным целям. Одно дело древние вольные казаки, другое дело сословные. «Это не только не одно и то же, а социальные типажи, противостоящие друг другу» (с. 386). И как пример вольного казачества приводится случай неповиновения 2-го Урупского казачьего полка (?!) Таков вот образчик глубокого исторического мышления «профессионального историка».

Продолжая дальше выяснять сущность сословного казачества, по его мнению, непонятую никем, и демонстрируя отсутствие у него догматической зашоренности, в чем я и мои коллеги упрекали его еще в 1994 г., И.Я. Куценко находит ошибки у самого В.И. Ленина, посягательство на чей авторитет в советское время, правильно пишет профессор, было недопустимо.  Впрочем, когда в 1994 г. мы высказали сомнение в недостаточной компетентности К. Марса и Ф. Энгельса при оценке событий Кавказской войны, это вызвало праведный гнев бывшего преподавателя научного коммунизма. Теперь, почитав работы Ф. Энгельса о русской армии, И.Я. Куценко вынужден признать и сам, что даже такой глубокий аналитик, как Ф. Энгельс, не застрахован был от ошибок.

Итак, какие же «существенные ошибки» допустил В.И. Ленин. «Во-первых, он не отнес громадные войсковые территории, составлявшие экономическую первооснову казачьей сословности к помещичьим латифундиям». А вот И.Я. Куценко не только отнес,  но и дал казачеству адекватное «научное» определение – «императорский поместный этнос». Во-вторых, земли казачьих войск у В.И. Ленина не получили вообще какой-либо характеристики. Отсюда усеченное, в отличие от И.Я. Куценко, представление о царских казаках. Профессор понял то, что не уразумел В.И. Ленин – это «глубинные причины их поведения в  революции и Гражданской войне, и особенно – устойчивость их сословной психологии». А между тем, торжествует профессор, «для истории казачества указанный «огрех» имеет методологическое значение» (с. 350). Вот так марксист И.Я. Куценко подправил марксистского классика!

Ну, да ладно, В.И. Ленин специально не изучал казачьи области, ладно М.А. Шолохов – он писатель, но и все историки вместе взятые не выявили «подпомещичью содержательность войскового сословия» (с. 406). Это выявил он, И.Я. Куценко, безаппеляционно заявляя о правильности своего  тезиса.

Итак, в чем новизна его открытия? Оказывается, казаки – это подпомещики. Во-первых, потому что  «окончательно оформившиеся в XIX веке войсковые территории были не чем иным, как государственно-помещичьими латифундиями» (с. 376). Во-вторых,  самим фактом своего существования войсковое сословие обеспечивало «потенциальную возможность подавления проявления недовольства, и соответствующими действиями «помогало» помещикам всех калибров удерживать в своих руках огромные земельные богатства, эксплуатировать крестьянство». Да и само   казачество «самым беспощадным образом угнетало иногородних» (с. 383).

Объявляя казачество скопом этаким войсковым помещиком-латифундистом, И.Я. Куценко забывает сам, цитируемые им слова В.И. Ленина о бедных, средних и зажиточных слоях казачества. Добавим, что, согласно данным сельскохозяйственной переписи 1917 г., на Кубани без посева или с посевом до 5 дес. (около 5 га) было 42,7% казачьих хозяйств. Их относили к числу бедных. (см. А.И. Козлов. На историческом повороте. Изд-во РГУ, 1977. С. 108). Хороши казаки-помещики, как называет их И.Я. Куценко, жившие своим собственным физическим трудом. Правда, помещиками он их назвал лишь однажды (с. 376), в основном тиражирует, упиваясь найденным термином, неологизм «подпомещики». Что, однако, навело его на мысль сочинить эту словесную конструкцию? Оказывается «понятие «подпомещики» по отношению к казакам, – пишет профессор, – бытовало по крайней мере в одном источнике XVIII века» (с. 384).  Бытовало, но только не как «подпомещики», а как записано в документе «подпомощики», что для XVIII в. было равноценно смыслу «подпомощники», т.е. помощники помощников. И оно тем более не несло в себе того «предельно заостренного классового заряда» (с. 386), которым заряжает свое понятие «подпомещики» И.Я. Куценко. Им он посвящает целый параграф своей книги, озаглавив его прямолинейно, как безоговорочный вердикт: «Казаки-подпомещики – жестокие угнетатели и эксплуататоры».

Начинает он свою проскрипцию с упреков в адрес «возродителей» (так он называет сторонников возрождения казачества) в игнорировании работы Л.М. Мельникова «Иногородние в Кубанской области», изданную в Екатеринодаре в 1900 г. На самом деле кубанские историки, в том числе и я, изучавшие социально-экономическую историю края, неоднократно обращались  к этому  действительно интересному труду. Надуманным представляется и обвинение в адрес «возродителей», которые, по его мнению, сочинили легенду о том, что «будто бы казаки сыграли решающую роль в сельскохозяйственном развитии края».   На  самом же деле, как якобы доказал Л.М. Мельников, «главная заслуга в хозяйственном освоении богатейших природных ресурсов Кубани  принадлежала вовсе не казакам, а иногородним» (с. 410). Сразу же отметим, что публицист Л.М. Мельников анализирует  сложный процесс хозяйственного освоения края не столь упрощенно, как это  делает ученый профессор. В дореволюционное время, когда казачье население было малочисленным и свободной земли было много, отмечал Л.М. Мельников, казаки занимались тем, что тогда было оправданным – скотоводством. Земледелие, в отличие от скотоводства, требовало больше физических затрат, а между тем, пишет Л.М. Мельников, «значительная часть рабочих рук мужского пола занята была военною службою и отбыванием общественных повинностей. Поэтому для всех являлась настоятельная необходимость в найме пришлых рабочих (Л.М. Мельников. Указ. соч. С. 15).   Иногородние же, получив право селиться на казачьих землях, не от хорошей жизни хлынули на Кубань. Имея на родине нищенские земельные наделы и ничтожные сторонние заработки с оплатой в день по 15-50 коп., на Кубани, писал Л.М. Мельников, им платили до 3 и более рублей (Л.М. Мельников. Указ. соч. С. 78). Приход иногороднего населения на Кубань был выгоден как казакам, так и пришлым  переселенцам. Л.М. Мельников констатировал, что большинство иногородних были наемными рабочими и вместе с рабочими, приходившими летом на заработки, они сделались «главными производителями сельскохозяйственных ценностей». Действительно, согласно данным переписи 1897 г., более 73% среди рабочих Кубани составляли неместные уроженцы. В свое время я, отмечая выдающуюся роль иногородних в сельскохозяйственном освоении и капиталистическом развитии края, писал: «Воспроизводящийся на расширенной базе капитализм вызвал к жизни гигантский приток переселенцев из центра страны на Северный Кавказ, превратив пришлое  население в важную производительную силу региона» (См. В.Н. Ратушняк Сельскохозяйственное производство Северного Кавказа в конце XIX – начале ХХ века. Ростов-н/Д, 1989. С. 22).

Отмечая несомненные заслуги  иногородних в экономическом развитии Кубани, не следует, однако, забывать, что казаки, хотя они и были по определению И.Я. Куценко «подпомещиками», тоже активно  трудились в сельскохозяйственном производстве. Так, в 1916 г. 126 тыс. казачьих хозяйств, а это 65% их общего числа, обрабатывали свои наделы самостоятельно, не прибегая  к найму рабочих. Более 38 тыс. казачьих хозяйств, а это еще 20%, нанимали только поденных рабочих, которые помогали казакам быстрее убрать урожай (ГАКК. Ф. Р-234. Оп. 1. Д. 88–94; Поселенные итоги. Кавказский отдел. С. 111–119).

И вот это большинство казаков-труженников И.Я. Куценко записал в класс жестоких угнетателей и эксплуататоров только потому, что они в совокупности были войсковым сословием и имели привилегии, которых не имели пришлые крестьяне. Но за все эти привилегии казаки платили кровью, участвуя во всех войнах России. Даже во время массовых мобилизаций в армию в годы Первой мировой войны крестьяне давали в армию от 20 до 26% работоспособных мужчин, казаки – более 30%.

Справедливости ради, однако,  отметим, что большая часть иногородних жила хуже, чем большинство казаков, потому что были наемными работниками или арендаторами, платившими обременительную посаженную плату. Ограничены они были и в решении социальных проблем. Причем с ростом иногородних ухудшалось и их положение. Рабочая сила оплачивалась меньше, арендные цены на землю неуклонно росли.

Кстати сказать, уверяя в своей книге, что к 1917 г. «число иногородних на Кубани значительно превышало число казаков», он пишет, что «в 1916 году их в области было 1783430 человек» (с. 409). Заметим, что на цитируемой странице таких данных нет. На самом деле это сведения о невойсковом населении за 1915 г. И здесь мы видим, что  И.Я. Куценко то ли по некомпетентности, а скорее по привычке подтасовывать факты в число иногородних зачислил всех лиц невойскового сословия, а это горцы, мещане, купцы, дворяне и т.д. Открываем отчет начальника Кубанской области за 1915 г., на который ссылается И.Я. Куценко. На стр. 13 знакомимся с сословным  составом населения Кубанской области и видим, что казаков и других военных было 1 499 231 человек, т.е. 47,1%, крестьян – 1 148 742, или 36,1%. А ведь в графе крестьяне значились не только иногородние, но и крестьяне-сторожилы, колонисты, а таковых согласно тем же отчетам было более 258 тысяч. Следовательно, иногородних крестьян было не более 890 тыс. Если даже мы к ним прибавим всех купцов, мещан, дворян и лиц других сословий, посчитав, что все они были тоже иногородними, чего не могло быть, то и тогда получим лишь 1 281 543. Численность же войскового сословия, т.е. казаков, согласно данным того же отчета, составляла 1 339 475 человек. Спрашивается, для чего надо было писать, что иногородние значительно превышали число казаков? А для того, чтобы исподволь усилить трагизм положения иногородних: вот, мол, подпомещичье меньшинство эксплуатирует иногороднее большинство, почти как у классических помещиков. На самом деле  социально-экономическая ситуация на Кубани развивалась не так односторонне, как ее пытается изобразить И.Я. Куценко. Уже к концу ХIХ в. процесс ухудшения своего экономического положения почувствовали  не только иногородние крестьяне, но и казаки. Вслед за Л.М. Мельниковым профессор вынужден констатировать, что нарастанию антагонизма в станице способствовали экономические факторы: уменьшение земельного пая казака в связи с возрастанием численности сословия, резкое удорожание закупок одежды,  вооружения, коня при выходе на службу, мошенничество по отношению к казакам иногородних купцов-скупщиков хлеба.  Л.М. Мельников называет их «торгово-промышленной группой пришлого населения».  О том, как   беззастенчиво наживались на станичниках эти «шибаи» и «кулачники», как называли их казаки, писал в одной из своих работ Ф.А. Щербина.  Недовольны были казаки и тем, что иногородние крестьяне значительно ухудшили криминогенную ситуацию на Кубани. Так, в конце XIX в., составляя 31% населения Кубанской области, крестьяне давали 53,7% обитателей тюрем. Для сравнения, казаки и другие военнослужащие, составляя 49,2% населения, осужденных давали только 14,7% (Отчет начальника Кубанкой области…за 1898 г. Екатеринодар, 1899. С. 8,57).  Впрочем для И.Я. Куценко, видящего только одну сторону медали, эти данные ничего не говорят.  Ведь даже сам иногородний, публицист-демократ Л.М. Мельников, по мнению И.Я. Куценко, и тот не понимал, что «казачье «войско» отличалось от остального народа принципиально, представляло эксплуататорские силы империи…, которым была отдана в угнетение и надругательство масса «невойскового сословия» (с. 429).

Подтверждая все это, «профессиональный историк» вновь прибегает к своему излюбленному приему манипуляции фактами в угоду своим целевым установкам. Для начала он торжественно объявляет, что берет данные о наемных сельскохозяйственных рабочих по Кубанской области «в год Великой Октябрьской социалистической революции», хотя данные о наемных рабочих перепись 1917 г. дает в основном за 1916 г. Далее он обращается к материалам переписи и сообщает, что если к итоговым цифрам 6 отделов Кубанской области приплюсовать данные по Кавказскому отделу (в соответствующем фонде последних действительно нет), то число кубанских хозяйств, прибегавших к найму рабочих, будет более 100 тысяч. И это верно. Если мы прибавим сведения по Кавказскому отелу (в моем распоряжении они есть), то получим цифру 113 111 хозяйств. Но далее профессор приводит цифру 75 576 казачьих хозяйств, нанимавших «батраков» (с. 444). Откуда взята эта цифра неизвестно, но зато известно, что даже с Кавказским отделом казачьих хозяйств, нанимавших рабочих было 70 076 или 35,7% от общего числа казачьих хозяйств (ГАКК. Ф. Р-234. Оп. 1. Д. 88–94; Поселенные итоги. Кавказский отдел. С. 111–119), а не 80%, как он утверждает. Самое же интересное, что И.Я. Куценко все казачьи хозяйства, нанимавшие поденных, сроковых и годовых рабочих, записал в хозяйства с батраками. Между тем известно, что как дореволюционная, так и последующая отечественная историческая литература к батракам относила лишь тех людей, которые постоянно трудились на своего хозяина, для которых эта работа была единственным или основным средством существования. Сколько же на самом деле, согласно переписи, казачьих хозяйств нанимало годовых рабочих (батраков)? Оказывается 4917, или 7% из числа всех нанимавших рабочих, или 2,5% от общего числа казачьих хозяйств.  Причем в казачьих хозяйствах батрачили не только иногородние, но и свои бедные станичники. Перепись, к сожалению, не дает сведений о годовых рабочих-казаках, сообщая лишь общую цифру казаков, уходивших на заработки – 26 572 человека. Таким образом, попытка показать, что большинство казачьих хозяев постоянно эксплуатировали иногородних (батраков) не имеет под собой научной основы.

Еще более нечистоплотными приемами пользуется И.Я. Куценко, когда он стремится доказать, что казаки-подпомещики были не только «жестокими угнетателями» иногородних, но и беспощадными врагами освободительного движения. Здесь иногда его  фантазия не имеет границ. Вот как, например, он описывает события 1907 года в одной из станиц Кубани. «Дикий погром «свободчиков» (так он называет участников освободительного движения (см. ниже), хотя в станицах так называли бездельников (см. словарь В. Даля) власти организовали в 1907 году в станице Кавказской. Тогда толпа растерзала 22 человек, в том числе двух женщин (по другим данным было убито 23 человека), разгромила 40 домов. 14 черносотенцев, в том числе 10 казаков, суд приговорил к каторге», но «Николай Кровавый помиловал  убийц» (с. 193). Довольный своими разоблачениями, он, вновь возвращаясь к этому событию, пишет: «В 1907 году властями был организован погром участников освободительного движения в станице Кавказской. Это была одна из диких, зверских расправ, прокатившихся по Кубани. Ими актив подпомещиков «народными» физическими избиениями пытался преградить путь революции» (с. 281). На самом деле все обстояло иначе.

Выше уже говорилось, что Первая русская революция  параллельно со справедливыми выступлениями трудящихся вынесла на поверхность пену уголовной преступности. Последняя не обошла и станицу Кавказскую – одну из самых крупных и зажиточных станиц Кубани. Ее жителей буквально терроризировали уголовники: за неполных полтора года (1906 – апрель 1907 г.),  было убито 200 станичников, совершено около 300 поджогов, краж и грабежей. Даже грудные дети становились жертвами преступников. Имена последних были всем известны, но судебные власти нередко отпускали преступников на поруки под денежный залог таких же преступников и те, чувствуя свою безнаказанность, еще больше наглели. Чаша терпения станичников переполнилась после того, как 20 апреля 1907 г. разнеслась весть о зверском убийстве очередной семьи. Кто-то ударил в церковный колокол. Тревожный набат всколыхнул станицу. Несколько тысяч людей, вооруженных ружьями, кольями, вилами, топорами, двинулась к центральной площади. Прибывший  атаман Кавказского отдела попытался уговорить толпу разойтись. Раздались крики: «Убить и его, раз он на стороне воров!» Атаману с трудом удалось выбраться из толпы. Подоспевшая конная команда из 40 казаков с офицерами тоже не смогла рассеять громадную толпу. Рассвирепевшая масса людей расправлялась с известными всем бандитами. Жертвами народной расправы стали 22 человека. Часть воров спаслась бегством. Грабежи и воровство на время в станице прекратились. Это был самосуд, вызванный тем, что власти не могли обуздать уголовный беспредел. Такова история, описанная войсковым старшиной А.Д. Ламоновым в его книге «Исторический очерк о заселении станицы Кавказской Кубанского казачьего войска (Екатеринодар, 1914), но по своему препарированная И.Я. Куценко. Обыкновенные бандиты стали у него «участниками освободительного движения», невинными жертвами погромщиков, которыми руководил актив подпомещиков, т.е. казаков. Проигнорировал профессор и текст А.Д. Ламонова, который не вписывался в его простенькую схему двух враждебных лагерей – эксплуататоров казаков-подпомещиков и угнетенных иногородних.  Этот текст более объективно отражает сложившуюся в станице ситуацию нежели субъективные филиппики И.Я. Куценко. Вот, что писал А.Д. Ламонов: « с тем, что наплыв в станицы иногороднего элемента, мириться надо. Он помогает в работах в страдную пору. Благодаря ему упорно держится хорошая арендная плата за десятину земли. Все это хорошо. Но  в массе этого элемента немало таких лиц, которые у себя дома, среди своего общества, не пользовались репутацией доброго хозяина и честного соседа. Нравственное поведение таких лиц стало проявляться и в казачьих станицах.  Нет необходимости скрывать и того, что кражи не чужды были и среди казаков, но они случались редко и не так были ощутительны» (А.Д. Ламонов. Указ. соч. С. 601).  Все это подтверждается и составом фигурантов данного дела. Из 22 убитых большинство были иногородние, но были и казаки. Из 33, преданных суду, 7 человек были иногородними, остальные казаки. Жаль, что этого тоже не увидел «объективный» ученый.

Зато известного статистика и историка Ф.А. Щербину И.Я. Куценко называет «отцом» фальсификации  кубанской казачьей истории и отводит ему немало критических страниц.  Но так как книга И.Я. Куценко посвящена казачеству, то не будем уделять внимания его критике Ф.А. Щербины как статистика. Заметим только, что щербиноведы с удивлением узнают, что Федор Андреевич был не только теоретиком либерального народничества, но и народничества монархического (?!) (См. с. 218, 235).

Пережив в молодости модное увлечение освободительными переживаниями, пишет профессор, Ф.А. Щербина прочно усвоил необходимость сохранения самодержавия и всех его государственных институтов. «Поэтому он поставил  перед собой задачу замаскировать зловещее лицо монархизма, войскового сословия, для чего  найти идеологический громоотвод, который позволил бы увести от позорных воспоминаний о поведении «казаков» в революции в иную, отвлеченную историческую ипостась…Ф.А. Щербина облагородил царских прислужников шармом сусальной сказки о будто бы присущих  им «повышенной народности», особой необычности, героизации их действий» (с. 291). Прежде всего следует сказать, что Ф.А. Щербина никогда не был сторонником самодержавия, хотя, в отличие от И.Я. Куценко, понимал историческую обусловленность его существования на определенном этапе развития страны. В 1903 г., когда минуло четверть века со времени его «увлечений освободительными переживаниями», он вновь попадает в разряд политически неблагонадежных, стремясь провести  через Воронежский губернский комитет постановление о необходимости введения конституции в России.  За это он на пять лет высылается в его имение Джанхот под гласный надзор полиции. В 1907 г. он  представил 5 тыс. руб. залога для освобождения из тюрьмы руководителей  Черноморского комитета Всероссийского крестьянского союза И.И. Анисимова и М.О. Когана.  Шаг довольно вызывающий в глазах царской администрации. Не сочувствовал идее самодержавия Ф.А. Щербина и в эмиграции, падение которого стало первопричиной его разлуки с Родиной.

Что касается истории Кубанского казачьего войска, то Ф.А. Щербина писал ее с позиции своего либерально-народнического мировоззрения. Для него общественными идеалами были общинная земельная собственность, выборное начало, самоуправление. В то же время он не отрицал и служилого предназначения Кубанского казачьего войска.

Рассуждая о казачестве, И.Я. Куценко пишет, что нельзя согласиться с В.Н. Ратушняком, что нынешние казаки – это «уникальный субэтнический генофонд».  «Генофонд, – поучительно объясняет он, – совокупность генов, которые имеются у особей данной популяции. Что же выходит: запишись в казаки, и у тебя появляются новые гены, ты становишься уникальным?» (с. 76). Нет, поясним мы профессору, все не так примитивно, как видится ему. Очевидно, он знает, что  «уникальное» явление означает редкое. И действительно, в других государствах не   сохранилось подобных групп населения, хотя военные сообщества типа казачества когда-то были во многих странах. Да и сам И.Я. Куценко в разделе «Казачество – национальная особенность России» по сути дела признает уникальность казачества, когда пишет, что оно было «явлением национальным, аналогов ему в Европе и мире не имелось» (с. 110).  Теперь, что касается генофонда. В моей статье («Голос минувшего. Кубанский исторический журнал, 1997, №1, с.3) говорится, что субэтнический генофонд казачества сохранился до наших дней, несмотря на вынужденные эмиграции и репрессии. Это и послужило предпосылкой возрождения казачества, а не пресловутая войсковая сословность, о которой неустанно вещает профессор И.Я. Куценко. Говоря же о генофонде как совокупности определенных качеств, присущих общественной группе людей, а не физиологии организмов, как  у И.Я. Куценко, я как и всякий грамотный человек знаю, что гены это прежде всего результат наследственности и совсем не то, что домысливает наш предвзятый критик. Хорошо еще, что он соглашается с тем, что казачество – «субэтнос славянства».

Сообщая о том, что казачество, как сословие, было ликвидировано советской властью, И.Я. Куценко утверждает, что в новой России, где нет сословий, оно возродиться не может. Но в том то и дело, что казачество стало возрождаться как исторически сложившаяся культурно-этническая общность, потому что еще до революции 1917 г. казаков объединяли не только принадлежность к военно-служилому сословию (этого я, кстати  сказать, никогда не отрицал вопреки уверениям И.Я. Куценко), но  и сложившиеся веками, традиции, обычаи, духовная и материальная культура, самосознание, т.е. то, что формировало  в славянском этносе своеобразную субэтническую общность.

Недовольный процессом возрождения казачества, И.Я. Куценко отпускает немало язвительных реплик в его адрес. Так, не удосужившись ознакомиться с законодательными актами по вопросам казачества, он обвиняет современных казаков в произвольном присвоении ими себе старинных чинов и «разных значков» (с. 20).  А ведь еще 24 апреля 1998 г. был издан указ  Президента РФ, регламентировавший присвоение чинов и знаков различия членам казачьих обществ. В новом указе Президента РФ Д.А. Медведева вообще говорится, что незаконное присвоение и использование казачьих чинов, а также ношение соответствующих им знаков  различия и формы одежды влекут за собой ответственность в установленном законом порядке.

Очевидно, чтобы продемонстрировать  свое глубокое и всестороннее знание казачества и его истории, И.Я. Куценко обращается  к военному искусству казаков. Все разнообразие этого искусства у него, однако, свелось к одному «конкретному боевому достижению», а именно к тактическому построению при ведении боевых действий,  известному под названием лава. Ей он посвятил отдельный параграф своей книги, старательно переписав целыми страницами кавалерийские уставы, «учебник тактики» М.И. Драгомирова, книгу есаула Терского казачьего войска Н.А. Караулова «Казачья лава и ее современное значение» и другие работы. Похвалив, видимо, для поддержания своего имиджа  «объективного» ученого казачью лаву, культивировавшуюся не протяжении столетий, и казаков, умело применявших ее в войнах XIX века, он и здесь ухитрился все свести в конечном итоге к негативной оценке казачества.  «Военная история казаков, – пишет И.Я. Куценко, –  знала два особенно заметных, победных применения лава. Впервые лава громко заявила о себе в Отечественную войну 1812 года, принеся казачеству славу. Второй раз боевое умение войскового сословия особенно ярко было продемонстрировано в российскую революцию 1905–1907 годов, когда  казачество сыграло главную роль в вооруженной расправе с протестовавшим против царского режима народом» (с. 327). Почему  именно главную, автор не подтверждает. А вот что сообщает один из крупнейших специалистов истории казачества профессор Ростовского федерального университета В.П. Трут, говоря об использовании казаков в годы Первой русской революции. Казаков действительно привлекали «на борьбу с беспорядками», – пишет он, однако, «частота же использования казачьих частей по сравнению с частотой использования других войск составляла всего лишь 11,7%.  Приведенные цифровые выкладки убедительно свидетельствуют: утверждения о какой-то особой роли казачьих частей в борьбе с различного рода народными возмущениями не соответствуют действительности» (В.П. Трут. Дорогой славы и утрат. Казачьи войска в период войн и революций. М., 2007. С. 115–116.).

В книге И.Я. Куценко есть еще немало страниц, демонстрирующих его примитивное использование классового лекала, односторонне-тенденциозный подход  к животрепещущим проблемам истории, неумение понять  всю сложность и многомерность исторических реалий прошлого.

Игнорируя основополагающие принципы исторического исследования – объективность, историзм, системность, «профессиональный историк» не понимает или не хочет понять, что, например, ту же Кавказскую войну надо рассматривать комплексно, в единстве ее социально-экономических, военно-политических, религиозно-идеологических, внешнеполитических, формационно-стадиальных и даже природно-географических факторов. Он же всю ее сводит к декларированию захватнической политики России на Северном Кавказе и «участию казаков в геноциде адыгов».

Но если всесторонний  научный анализ действительно сложной проблемы Кавказской войны совершенно не нужен профессору, то он хотя бы вспомнил, что не все народы региона воевали против России, что кроме военных действий были  торговые отношения, меновые дворы,  помощь горцам со стороны казаков во время  неурожаев, имело  место горско-казачье куначество, часть горцев предпочла не выселяться в Турцию, связав свою судьбу с Россией, что еще до окончания Кавказской войны русской администрацией был  поднят вопрос об отмене крепостного права у горцев Кубани и уже в 1868 г. более 70% из них получили свободу. В 2008 г.  в Краснодаре прошла заочная научно-практическая конференция, посвященная сотрудничеству казаков и народов Северного Кавказа. В опубликованном сборнике масса материалов, подтверждающих развитие хозяйственных взаимосвязей и боевого содружества казаков и горцев Северного Кавказа.  Остановимся на двух публикациях, основанных на архивных документах. Одна из них – это статья О.В. Матвеева, в которой рассказывается как казаки станиц Адагумского полка протянули руку помощи абадзехам, терпевшим голод и лишения в ожидании турецких судов.  В декабре 1864 г. казачьи станицы предоставили кров и пищу более 5 тысяч горцев.  Радушный прием, оказанный станичниками, а также известие о тяжелом положении махаджиров (переселенцев) в Турции заставили многих абадзехов остаться на родине (См. Казачество и народы России: пути сотрудничества и служба России. Краснодар, 2008. С. 137–158).

Другая публикация А.Д. Вершигоры дает список горских офицеров и горских георгиевских кавалеров, служивших России, главным образом в период Кавказской войны. В нем более 700 человек (Там же. С. 222–316). Список неполный, автор продолжает работу в архивах. Если уж столько было офицеров и орденоносцев, то можно представить сколько вообще горцев верой и правдой служили России.

Все это как-то не вписывается в простенькую  схему И.Я. Куценко об «участии казаков в геноциде адыгов» (с. 65) и утверждению, что «впервые в российской истории ставилась задача присоединения новых территорий без их коренного населения» (с. 56).

В заключении своей книги  И.Я. Куценко призвал не возвращаться к розни «казаки» –  неказаки, «казаки» – нерусские», хотя сам сделал  немало, чтобы реанимировать эти  давно  ушедшие в прошлое коллизии. Так он пишет, что геноцид адыгов якобы давным-давно признан массовым сознанием коренного населения и значительного числа русских и остается непризнанным только  политическим руководством страны и послушными ему местными администрациями. Но «руководство страны (и советское, и «демократическое»), – далее продолжает он, –  можно понять: уж очень страшным было совершенное насилие.  «Верхи» опасаются, что с признанием факта геноцида местному русскому населению будет не очень комфортно. А оценки усилий кубанского казачества по колонизации края примут зловещий оттенок» (с. 66).

Не этого ли добивается непримиримый борец за историческую правду о геноциде и казачестве профессор И.Я. Куценко? Только свою «правду» он подает односторонне, упрощенно трактуя сложные социально-экономические и политические процессы и события, не останавливаясь даже перед фальсификацией исторических фактов и документов.



Открыть в Word или скачать статью целиком

ВКонтакт Facebook Google Plus Одноклассники Twitter Livejournal Liveinternet Mail.Ru

Назад в раздел: История ККВ // Источниковедение

Рейтинг@Mail.ru