Баранов А. В. (г. Краснодар),  доктор исторических наук, доктор политических наук,
 профессор кафедры политологии и политического управления,
ФГБОУ ВПО «Кубанский государственный университет»

 

С конца 1980-х гг. расселение казачества становится одной из политически актуальных проблем, что препятствует беспристрастному анализу. Сложились стереотипы поверхностного описания вопроса: полемичность, бессистемность, произвольный подбор «знаковых» событий прошлого. На этой шаткой основе делаются некорректные обобщения. В публицистике распространены необоснованные мнения об уничтожении 1,25–2 млн. (30-50%) казаков страны в гражданской войне [1].

Цель доклада – дать авторскую трактовку географии расселения и идентичности казачества Юга России в 1920-х гг. на основе демографической статистики.

Выбор хронологических рамок статьи определяется периодом послереволюционной трансформации Советской России, когда шло становление новых этнических идентичностей на руинах имперского самосознания. Именно в это время совершалась коренная ломка геополитического и этносоциального пространства бывшей Российской империи, складывались на ее руинах новые политические образования, идентичности и практики нациестроительства.

Степень разработанности темы достаточно высока. Демография казачества Дона, Кубани и Терека 1920-х гг. кратко характеризуется в специализированных исследованиях В.М. Кабузана [2], А.П. Кожанова [3], В.Н. Ракачёва и Я.В. Ракачёвой [4], М.Ю. Макаренко [5] по проблемам истории народонаселения. Сложное и динамично изменявшееся соотношение сословной и этнической идентичности казачества теоретически осмыслено Н.И. Бондарем [6], О.В. Матвеевым [7], А.П. Скориком и А.А. Озеровым [8]. Ряд исследователей – Е.Ю. Борисенок [9], В.А. Матвеев [10], Ф.Д. Климчук [11] осмысливают феномен «украинизации» и его влияние на идентичность казачества Юга России. В историко-географическом ракурсе выполнено весьма полезное исследование А.А. Цуциева [12]. Особенности «украинизации» на Кубани в 1923–1932 гг. анализируются в статьях М.В. Мирук [13] и Т.П. Хлыниной [14], монографиях И.Ю. Васильева [15] и И.Г. Иванцова [16]. Вместе с тем, проблема остаётся дискуссионной, что связано с плюрализмом концепций идентичности, а во многом, и с идеологической ангажированностью [17]. Недостаточно исследованы: масштаб безвозвратных потерь казачьего населения за 1918–1922 гг.; территориальное размещение казачества; соотношение этнической и сословной идентичности по переписи 1926 г. Эти вопросы важны, чтобы создать модель этнодемографического развития казачества 1920-х гг. Необходимо переосмыслить эмпирический материал на основе новых теоретических подходов к истории нациестроительства и идентичностей.

Применены методологические принципы исследования: исторический подход к изучению казачества 1920-х гг. (нельзя отождествлять его с дореволюционным либо современным); объективность; применение современных категорий анализа (этническая группа, идентичность, конструирование идентичности). За основу взята конструктивистская парадигма этничности, позволяющая разграничивать стихийно сложившиеся социально-групповые различия и целенаправленную политику нациестроительства.

Эмпирическая основа работы включает в себя материалы переписей 1920 и 1926 гг., статистические обследования, наблюдения этнографов – современников событий, региональное законодательство, публицистику. Самым достоверным источником по географии казачества являются материалы Всесоюзной переписи населения 1926 г. Доступны выборочные репрезентативные данные 1913, 1917, 1920 и 1923 гг.

Для установления размеров безвозвратных потерь казачества можно привлечь только косвенные свидетельства. По расчетам В.М. Кабузана, в 1911–1916 гг. Северный Кавказ давал наивысший в империи естественный прирост населения – 2% в год (в т.ч. по Кубанской области – 2,13%). Более высокая рождаемость отмечена в сельской местности [18]. Утраты за период мировой и гражданской войн выясняются по численности постоянного населения. Северный Кавказ пострадал сильнее всей страны. Чистая убыль населения (без восполнения рождаемостью) составила в границах СССР 1921–1939 гг. 9,5% общей численности, а в крае – 17,4% (в т.ч. 34,4% сельских жителей края) [19]. Особые утраты понесли Донецкий и Шахтинско-Донецкий округа, где долго проходили фронты. Но даже в наиболее благополучной Кубано-Черноморской области в 1920 г. приходилось 1897 женщин на 1000 мужчин возраста от 20 до 29 лет и 1397 – от 30 до 39 лет [20].

Напротив, новая экономическая политика способствовала быстрому росту населения. В 1924 г. естественный прирост населения Кубанского округа составил 2,1%, а в 1926 г. – 2,6% (выше довоенного уровня!) [21]. Исчисление невосполнимых потерь по Донской области (18,6% за 1913–1920 гг.) близко в советском и эмигрантском вариантах [3, с. 215-242; 22, с. 7, 13].

Невозможно напрямую найти в данным источниках раздельные потери казачьего и невойскового населения в 1918–1922 гг. Потери казачества Дона, Кубани и Терека – не более 980 тыс. чел. (по публицисту зарубежья И.А. Билому), что составляет разницу между ожидаемыми экстраполированными и реальными размерами на 1926 г. [22, с. 7, 13, 17] Возрастной состав казачества, динамика рождаемости и смертности за 1922–1926 гг. (по А.П. Кожанову и М.Ю. Макаренко) определяют нижний предел убыли от революции и войн в 200 тыс. чел. [23] Из этих данных надо вычесть прогнозируемый уровень смертности в условиях мира (на уровне 1902–1912 гг.). Итак, невосполнимые утраты казачьего населения Юга за 1918–1922 гг. составляют 100–500 тыс. чел., т.е. на порядок меньше цифр, обычно называемых в публицистике. Обоснованность подсчетов подтверждается бесспорным фактом: к концу 1926 г. довоенная численность казачества в сопоставимых границах восполнена.

По переписи 1926 г., в пределах края проживало 2301,9 тыс. казаков (27,5% всего населения, в т.ч. 32% сельского и 10,5% городского) [24]. Еще 700 тыс. донских казаков, по подсчетам А.П. Кожанова, находились в Хоперском, 2-м Донском и Усть-Медведицком округах, переданных по политическим мотивам Царицынской губернии. 22 тыс. терских казаков проживали в пределах Кизлярского округа, переданного Дагестану [25]. Проведенные нами пересчеты показывают, что на территории дореволюционной Кубанской области казаки насчитывали в 1926 г. 1419,9 из 3376,6 тыс. чел (42,05% всего населения), на территории бывшей Терской области – 265,8 из 1162,0 тыс. чел. (22,9%). А.П. Кожанов пришел к выводу, что донское казачество (включая жителей верхнедонских земель) составило 1325,2 тыс. чел. (40,96 всех жителей бывшей области) [26].

Наибольший удельный вес казачества отмечен в населении Сунженского (78,8%), Кубанского (50,84%), Шахтинско-Донецкого (46,98%) и Армавирского (41,01%) округов. Среднекраевые показатели характерны для Майкопского (34,25%), Донецкого (33,18%), Терского (26,0%) и Донского (25,73%) округов. Мало казаков в Сальском (18,35%), Грозненском (14,67%), Черноморском (12,08%), Ставропольском (1,29%) и Таганрогском (1,22%) округах, а также в г. Владикавказе (7,58%) и национальных автономиях (от 9,64% в Северной Осетии до 0,34% в Ингушетии). В 39 из 153 районов края казаки составляли более 50% станичных жителей, а в 60 районах – более 30% [26].

Есть прямо пропорциональная зависимость между процентным составом всего сельского и казачьего населения, обратно пропорциональная – между этими индикаторами и наличием в местности качественной транспортной сети. Из 10 районов края с долей казачьего населения выше 75% расположены вдали от железных дорог и шоссе 9. Из 19 районов с удельным весом казаков менее 40% 12 районов расположены на оживленных торговых путях либо в пригородной зоне.

Никто не брался изучать систему расселения казаков в городах, т.к. урбанизация слабо затронула данную группу. Казаки в 1926 г. составляли 9,3% горожан Северного Кавказа (153,6 тыс. чел.) и 32,0% сельских жителей (2148,3 тыс. чел). Итоги переписи позволяют выделить города и крупные станицы с повышенным удельным весом казаков (45,9% в г. Баталпашинске и 47,8% в г. Ессентуки; 53,0% в ст-це Константиновской и 27,5% в г. Новочеркасске; 35,7% в г. Каменске и 26,1% в г. Моздоке). Малочисленны казаки в г. Ростове и Нахичевани (5,7% горожан), Шахтах (7%), Краснодаре (6%), Армавире (4,3%), Владикавказе (7,5%) и Грозном (12,1%). Основными районами сосредоточения казаков-горожан были Кавказские Минеральные Воды (от 20 до 50% жителей агломерации), нефтепромыслы в пригородах Грозного (от 20 до 24%), бывшие столицы войсковых областей [27].

Проблема идентичности казачества подвергалась предвзятым трактовкам в духе «самостийности» от России, что вызвано политическими, а не научными мотивами [28]. Бесспорна сплочённость казачества 1920-х гг., осознание своего единства и отличий от других групп славянского населения. Но являлась ли идентичность казачества сословной, профессиональной или этнической? Не вступая в дискуссию, поскольку основные аргументы высказаны давно – в первой половине 1990-х гг., считаем полезным переосмыслить проблему на основе конструктивистской парадигмы. Индивид проявляет приверженность к реальным либо воображаемым сообществам, т.к. его самосознание основывается на знаниях, ценностях, внутригрупповых отношениях, формируемых по каналам воспитания. Виды его идентичностей взаимосвязаны и «накладываются» (этническая, религиозная, сословная, профессиональная, территориальная). Идентичность казачества – сложносоставная (по определению Е.В. Морозовой), в ней неразрывно слиты разнопорядковые идентификационные характеристики, сообщество устойчиво и активно [29, с. 102-104]. Поэтому категоричные оценки идентичности казачества как только сословной или этнической малополезны. Нужно учитывать, что на различных этапах развития их соотношение менялось.

Необходимо различать идентичность казачьей элиты, изгнанной в эмиграцию, и массовых слоев. О последней мы можем судить по этнографическим наблюдениям 1920-х гг., материалам переписей, сводкам ВЧК-ОГПУ об общественных настроениях, письмам самих казаков родственникам – эмигрантам и в органы печати.

Этнологи считают казачество 1920-х гг. субэтносом русской нации, утратившим ряд основных признаков вследствие репрессивной политики Советского государства, отмечают русско-украинское двуединство кубанских казаков [6, с. 7-23]. А.И. Козлов и В.П. Трут резонно подчеркивают, что сословные и этнические черты казачества нельзя противопоставлять друг другу [30].

Многовековая общность казачества обладала устойчивым самосознанием, особенностями культуры и образа жизни. Быт казаков пронизывали православная вера, идеи патриотизма, традиции уважения к старшим, трудолюбия. Известно, что основой традиционного казачества было неразрывное сочетание профессиональной воинской службы, общинного землепользования и религиозности. Казаки обладали многовековым опытом самоуправления, были грамотнее других групп населения. В частности, в 1913 г. 47,0% кубанских казаков были грамотными [31], что значительно выше уровня грамотности «иногородних».

Статистика профессионального состава сословных групп подтверждает наибольшую традиционность казачества, приверженного сельскохозяйственным занятиям. Казаки были менее урбанизированной группой населения, чем «иногородние». Рабочие в 1926 г. составляли только 3,2% экономически активного слоя казачества, из них 41% казаков – рабочих сохранял занятость в сельском хозяйстве [32]. Этим объясняется стойкость этносословного единства казачества, его сравнительно замедленное классовое расслоение. Для казаков характерна двойственность самосознания: как социально-профессиональной группы и этнической группы, обособленной, но включенной в русский православный мир. Нет доказательств существования отдельной казачьей нации в 1920-х гг., бывшей «кабинетной конструкцией» ряда публицистов зарубежья [33].

В постсоветский период получили распространение также украиноцентричные мифы о том, что Кубань и Украина были едины в этнокультурном отношении, а казачьи области Юга проявляли украинофильскую «самостийность» (С.В. Кульчицкий [34], Д.Д. Белый [35]). Преуменьшается этнокультурная неоднородность Юга России. Напротив, Область Войска Донского русскоязычна (на южных наречиях). Кубанская область складывалась из разнородных ареалов: бывшей Черномории (степного правобережья Кубани) с преобладанием малороссийского субстрата; земель линейных казаков – великорусских выходцев из черноземных губерний и Дона (по верхнему течению рек Кубани и Лабы); Закубанья и Черноморского побережья (русско-украинского синтеза). На Тереке украинское самосознание было распространено слабо и анклавно, как и в горских автономиях [36].

Во-вторых, оппоненты русской идентификации жителей региона часто ссылаются на Всесоюзную перепись населения 1926 г., давшую численность украинцев на Юге в 3107 тыс. чел. (в 1897 г. – 1271 тыс. чел.) [37; 38]. Но никакой демографический процесс не мог дать подобный итог. Налицо лишь манипулирование цифрами. В переписи 1897 г. за основу этничности был взят «родной язык», в переписи 1920 г. – личная самооценка респондента, а в 1926 г. – происхождение родителей. Именно этот «сбой» методики подсчетов дал снижение удельного веса русских на Дону с 92,9 до 45,9% за 1920–1926 гг., а в Кубано-Черноморской области – с 79,7 до 33,4% [37]. ЦСУ СССР при подготовке переписи населения 1926 г. сочло казачество «особой разновидностью народности». Хотя краевые власти и ЦИК СССР отвергли это мнение, принадлежность к казачеству как социальной группе указывалась в скобках после графы «народность». Более объективны сведения о лицах, считавших русский язык родным и основным в общении. Удельный вес этого слоя в 1926 г. (62,9%) резко превышал во всём Северо-Кавказском крае процент русских по происхождению (45,9%). Из 3,1 млн. украинцев Северного Кавказа по происхождению 1 млн. чел. (32,3%) считали родным русский язык [37].

При исследовании переписей следует учитывать важнейший фактор – разное понимание сущности казачества составителями статистических программ, а также самим населением. Идеологические и повседневно-обыденные оценки казачества разительно не совпадали. Почему? Самосознание общностей меняется медленнее, чем идеологические установки партийных и государственных органов власти. Партия большевиков не имела научно обоснованных представлений о казачестве и изменяла их в зависимости от политических обстоятельств, что является отдельной важной темой исследования.

Статистические источники подтверждают интенсивную и быструю ассимиляцию украинцев на Юге России к декабрю 1926 г., а не после отказа в 1932–1933 гг. от «украинизации», как обычно пишут критики «советского централизма». А это – принципиально важный аспект, поскольку трудно заподозрить творцов политики «украинизации» в сознательной и насильственной русификации.

Каковы были факторы ассимиляции? Пространственное распределение ассимиляции (по переписи 1926 г.) позволяет выделить урбанизацию, степень удаления от территории Украины, проживание в горских местностях как факторы добровольной русификации. Например, 83,9% обрусевших украинцев – горожане. 72,6% украинцев по происхождению, живших в горских автономиях с преобладанием исламского населения, осознавали себя русскими. В пограничном с Украиной Донецком округе сменили язык общения 8,3% украинцев, в Кубанском округе – 16,3%. Сравним этот показатель с удаленными от Украины Сунженским округом (99,0%) и Ставропольским округом (84,6%). Территориальный анализ начавшейся ассимиляции украинцев, основанный на переписи 1926 г., позволяет сделать вывод о высокой степени сходства этнических процессов среди казаков и всех жителей края. Так, в Армавирском округе удельный вес украинцев по происхождению – 32,9% всего населения и 24,7% казачьего; в Кубанском округе – соответственно 61,5 и 77,4%; в Донском округе – 44 и 48,3%. Средний процент лиц украинского происхождения, считавших русский язык родным, в 1926 г. составил 32,3% всех жителей Северо-Кавказского края этой этничности, в т.ч. 30,7% среди казаков украинского происхождения [37].

Подчеркнем, что ассимиляция 1920-х гг. шла именно добровольно, т.к. именно в это время РКП(б)–ВКП(б) и государственные органы власти вели курс «украинизации» края даже в местностях с преобладанием русских. Архивные данные и работы Е.Ю. Борисенок, В.А. Матвеева, И.Ю. Васильева подтверждают искусственность даже в бывшей Черномории украинского литературного языка [9; 10; 15; 16]. Местные жители говорили на «суржике» – бытовом наречии, смеси простонародных русского и украинского языков. Многие из них не принимали насаждаемого извне литературного украинского языка и предпочитали литературный русский как язык городской культуры и власти [13]. И.Ю. Васильев цитирует информационную сводку, согласно которой казаки в середине 1920-х гг. реалистично представляли себе цели украинизации. Зафиксировано высказывание: «Советская власть подлазит к нам с помощью украинизации. Раньше нам не давали ходу. Теперь придумали украинизацию, чтобы опять нам ходу не дать» [15, с. 26, 44-45].

Подведем итоги статьи. Казачество Юга России (Дона, Кубани и Терека) в 1920-х гг. обладало двойной этносоциальной идентичностью, слабо выявленной тогдашними методами анализа: социально-профессиональной группы и этнической группы, обособленной, но включенной в русский православный мир. Статистика профессионального состава сословных групп подтверждает наибольшую традиционность казачества, приверженного сельскохозяйственным занятиям. Казаки были менее урбанизированной группой населения, чем «иногородние». Этим объясняется стойкость этносословного единства казачества, его сравнительно замедленное классовое расслоение. Постепенно набирала силу добровольная ассимиляция украинцев русскими, вопреки курсу органов власти в 1923–1932 гг. на «украинизацию». Мы выяснили факторы, способствовавшие принятию русского языка: урбанизацию (83,87% обрусевших украинцев – горожан Северо-Кавказского края в сравнении с 28,92% сельских жителей); проживание в неславянской этнической среде (72,59% принявших русский язык в автономиях Северного Кавказа); удаление от территории Украинской ССР.

Обсужденные дискуссионные вопросы подтверждают необходимость создания координационного центра научных исследований истории и этнологии казачества в масштабах всего Юга России. Его роль могли бы выполнять структурные подразделения Института социально-экономических и гуманитарных исследований Южного научного центра РАН, Института этнографии и антропологии РАН и мобильные творческие коллективы специалистов: политологов, социологов, этнологов, историков. Полезен регулярный мониторинг этнической и языковой идентичности в казачьих регионах с применением массовых анкетных опросов, полевых этнографических исследований, фокус-групп, что потребует целевого федерального и регионального финансирования.

Примечания

1. Дергачев А. В память о казачьей трагедии // Известия, 1991. 29 янв.; Brovkin V.N. Behind the Front Lines of the Civil War. Princeton, 1994. P. 355.

2. Кабузан В.М. Население Северного Кавказа в XIX–XX вв. Этностатистическое исследование. СПб., 1996.

3. Кожанов А.П. Донское казачество в  20-х годах ХХ века. Изд. 2-е, испр. и доп. Ростов н/Д, 2005. С. 215-242.

4. Ракачев В.Н., Ракачева Я.В. Народонаселение Кубани в XX веке: историко-демографическое исследование: в 4 т. Краснодар, 2005. Т. 1: 1900–1920-е гг.

5. Макаренко М.Ю. Юг России накануне и в процессе демографической модернизации (1897–1926 гг.). Краснодар, 2010.

6. Бондарь Н.И. Кубанское казачество (этносоциологический аспект) // Кубанское казачество: история, этнография, фольклор / Авт.-сост. Н.И. Бондарь. М., 1995. С. 9-23.

7. Матвеев О.В. Слово о Кубанском казачестве. Краснодар, 1995.

8. Скорик А.П., Озеров А.А. Этносоциальный адрес донцов. Научно-полемический дискурс. Ростов н/Д, 2005.

9. Борисёнок Е.Ю. Феномен советской украинизации. 1920–1930-е годы. М., 2006.

10. Матвеев В.А. Украина от Карпат до Кавказских гор! // Ученые записки Донского юридического института. Ростов н/Д, 2001. Т. 16. С. 225-248; Матвеев В.А. От Карпат до Кавказских гор? // Родина. 2001. №8. С. 20-23.

11. Климчук Ф.Д. Расселение этнических украинцев на юге и юго-западе России (по материалам переписи 1926 г.) // Кубань – Украина. Вопросы историко-культурного взаимодействия. Краснодар, 2008. Вып. 3. С. 257-285.

12. Цуциев А.А. Атлас этнополитической истории Кавказа (1774–2004). М., 2006.

13. Мирук М.В. Кубанское казачество и украинизация Кубани: опыт и уроки (1921–1932 гг.) // Кубанское казачество: три века исторического пути. Краснодар, 1996. С. 172-175.

14. Khlynina T.P., Vasil’ev I.Yu. Ukrainization: Between Big Time Politics and Current Objectives of Soviet Construction // European Researcher. Sochi, 2011. № 6 (9). Р. 963-970.

15. Васильев И.Ю. Украинское национальное движение и украинизация на Кубани в 1917–1932 гг. Краснодар, 2010.

16. Иванцов И.Г. Украинизация Кубани в документах комиссий внутрипартийного контроля ВКП(б), 1920-е–начало 1930-х гг. Краснодар; Ставрополь, 2009; он же. Мова в районном масштабе // Родина. 2008. №9. С. 77-82.

17. Чумаченко В.К. Кубанское украиноведение в поисках ориентиров // Культурная жизнь Юга России. Краснодар, 2012. №1 (44). С. 109-110; он же. Украинцы Кубани в поисках национальной идентичности // Вопросы регионоведения. Краснодар, 2002. Вып. 1. С. 53-64.

18. Кабузан В.М. Население Северного Кавказа в XIX–ХХ веках. СПб., 1996. С. 102-103.

19. Статистический справочник Юго-Востока России. Ростов н/Д, 1923. Вып. 2. С. 10-17.

20. Население и хозяйство Кубано-Черноморской области. Краснодар, 1924. Ч. 1. С. 71.

21. Писарев И.Ю. Народонаселение СССР. М., 1962. С. 52.

22. Билый И.А. Казачьи земли: Территория и народонаселение. Прага, 1928. С. 7, 13, 19.

23. Кожанов А.П. К демографической характеристике казачьего населения Северного Кавказа накануне сплошной коллективизации // Изв. Сев.-Кав. науч. центра высш. школы. Обществ. науки. Ростов н/Д, 1986. №3. С. 109-115; Макаренко М.Ю. Население Кубани в 1920–1926 гг. Дис. ...канд. ист. наук. Краснодар, 1997. С. 48, 111-113.

24. Казачество Северо-Кавказского края: Итоги Всесоюзной переписи населения 1926 г. Ростов н/Д, 1928. С. 28-29.

25. Казачество Северо-Кавказского края: Итоги Всесоюзной переписи населения 1926 г. Ростов н/Д, 1928. С. 28-29; Кожанов А.П. О возрождении казачества // Возрождение казачества. Ростов н/Д, 1995; С. 11; Дагестан: нижнетерское казачество. М., 1995. С. 24, 29, 83.

26. Кожанов А.П. О возрождении казачества ... С. 11; Казачество Северо-Кавказского края ... С. 28-29, 88-97, 3-10.

27. Казачество Северо-Кавказского края ... С. 10-26; Всесоюзная перепись населения 1926 года. М., 1928. Т. III. С. 451-458; Т. V. С. 46-50.

28. Макаренко П.Л. З життя Кубанi niд радянською росiйською комунiстичною владою (1920–1926 рр.) // Кубань: Збiрник статтiв про Кубань i кубанцiв. Прага, 1926. С. 75-192; Билый И.А. Казачьи земли...; Казачий словарь-справочник / Изд. А.Н. Скрылов, Г.В. Губарев. Репринт. изд. В 3 т. М., 1992; Молоканов Г.И. Идеология казачества как славянского этноса // Доклады научного семинара Кубанской казачьей народной академии. Краснодар,1993. С. 1-28.

29. Морозова Е.В. Сложносоставная идентичность // Политическая идентичность и политика идентичности. М., 2012. Т. 1. С. 102-104.

30. Козлов А.И. Возрождение казачества: история и современность. Ростов н/Д, 1996; Трут В.П. Кто же они – казаки? Ростов н/Д, 1995.

31. Отчет о состоянии Кубанской области за 1913 г. с 19 таблицами // Кубанский сборник. Екатеринодар, 1915. Т. ХХ. С. 100.

32. Кожанов А.П. К демографической характеристике казачьего населения Северного Кавказа накануне сплошной коллективизации // Изв. Сев.-Кав. науч. центра высш. школы. Обществ. науки. Ростов н/Д, 1986. №3. С. 114.

33. Баранов А.В. Российская государственность и Северный Кавказ: критика идеологии «самостийности» // Кентавр. М., 1993. №6. С. 34-41; Кириенко Ю.К. Казачество в эмиграции: споры о его судьбах (1921–1945 гг.) // Вопросы истории. 1996. №10. С. 3-18; Ратушняк О.В. Донское и Кубанское казачество в эмиграции (1920-1939 гг.). Краснодар, 1997.

34. Кульчицкий С.В. Курс – украинизация // Родина. 1999. №8. С. 108-110; он же. Смертельный водоворот. Рождение и гибель украинской Кубани. 16 марта 2007. URL: www.day.kiev.uа/ru/article/istoriya-i-ya/smertelnyy-vodovorot/ (дата обращения: 28.05.2013).

35. Белый Д.Д. Малиновый клин. Киев, 1994.; Рева И. Украинцы на Кубани: отрезанный ломоть от хлеба? URL: http://www.exp21.com.ua/rus/special/81-5.htm (дата обращения: 13.03.2013).

36. Дружинин А.Г. Южнороссийский регионогенез: факторы, тенденции, этапы // Научная мысль Кавказа. Ростов н/Д, 2000. №2. С. 40-56.

37. Всесоюзная перепись населения 1926 года. М., 1930. Т. IX. С. 71-73.

38. Народное хозяйство Союза ССР в цифрах. М., 1925. С. 29.

39. Всесоюзная перепись населения 1926 года. М., 1930. Т. IX. С. 70, 100, 34-35.

40. Казачество Северо-Кавказского края: Итоги переписи населения 1926 г. Ростов н/Д, 1928. С. 5-12.

 

Материал опубликован в том виде, как был предоставлен организатором конференции - Научно-исследовательским центром традиционной культуры ГБНТУ «Кубанский казачий хор».
Оставить свои комментарии или задать вопросы авторам докладов Вы можете с 29.11.2013 г. по 29.12.2013 г. по электронной почте slavika1@rambler.ru

 

«Этнокультурное пространство Юга России (XVIII – XXI вв.».  Всероссийская научно-практическая интернет-конференция на официальном сайте Кубанского казачьего войска http://slavakubani.ru/.
Краснодар, ноябрь-декабрь 2013 г.