Скорик А.П., д. философ.н., к.и.н., профессор,
заведующий кафедрой теории государства и права
и отечественной истории Южно-Российского
государственного технического университета
(Новочеркасский политехнический институт)


Наличествующая историография до сих пор оставляет открытым вопрос о том, было ли восстановление казачества на Юге России в 1930-е гг. социальной эксклюзией?! Однако, можно однозначно констатировать, что советское казачество в 1930-е годы по-прежнему ментально и отчасти социально обособлялось и тяготело к своим историческим корням, в значительной мере преодолевая внутриказачьи различия, порожденные исторической эпохой «колхозного строительства».

В изученной нами литературе и иных исторических источниках, прежде всего, в проанализированных коллекциях архивных документов (РГАСПИ, ЦДНИ РО), можно проследить две смысловые перспективы в исторической интерпретации эпифеномена советского казачества в 1930-е гг.

Во-первых, для советской историографии (и для разнообразных документов 1930-х гг.) было характерно утверждение, что появление советского казачества являлось естественной обоюдной реакцией казачьих масс и партийно-советских властных структур на усиление сближения казаков с советской властью. Данное утверждение в значительной мере справедливо, поскольку именно советская власть отвечала коренным чаяниям значительных масс южно-российского казачества (другое дело, что коммунисты, узурпировавшее права народа на власть и поправшие принципы демократии, зачастую предпринимали антиказачьи акции; но в советский период исследователи предпочитали не касаться этой скользкой темы). В рамках такого подхода антиказачьи акции расценивались как недоразумение, возникшее исключительно по вине кулачества и других антисоветских элементов, принесших своими неоправданными действиями беду в казачьи станицы. Основные массы казачества сделали однозначный и единственно верный социалистический выбор, который, вне всякого сомнения, обеспечивал им светлое будущее. Выбор этот заключался в том, что казаки в 1930-е гг. стали неотъемлемой частью колхозного крестьянства.

Напротив, в постсоветской историографии указывается, что на протяжении 1920-х – 1930-х гг. можно наблюдать и констатировать социально-политические заигрывания советской власти с казачьими массами, часть которых отчаянно сопротивлялась политике коллективизации и неохотно участвовала в «колхозном строительстве». Сталинский режим вынужденно повернулся лицом к казачеству исключительно для того, чтобы разрешить свои насущные социально-политические задачи. В значительной мере эти действия власти объяснялись тем, что казачество вовсе не растворилось в массе колхозного крестьянства, несмотря на широко распространенные в период коллективизации ожидания такого исхода (поэтому в ходе развернувшейся кампании «за советское казачество» казачьи общности и смогли консолидироваться). Причем, широко развернув кампанию «за советское казачество», сталинский режим практически нисколько не рисковал получить какие-либо нежелательные для себя результаты в виде возросшей общественно-политической активности казаков (в том числе и антисоветской). Ведь, если говорить о политической активности, то южно-российское казачество ко второй половине 1930-х гг. несколько притихло (фиксируются преимущественно пассивные, скрытые формы социального протеста) и не оказывало сколь-нибудь заметного сопротивления «колхозному строительству». Большинство казаков действительно, в свою очередь, повернулось лицом в сторону советской власти. Впрочем, даже кампания «за советское казачество» вовсе не дает повода опровергать или отрицать факты репрессирования определенных групп казаков (преимущественно старших возрастов) и во второй половине 1930-х гг., что и послужило основанием для суждений о продолжении политики «расказачивания».

Думается, и первая, и вторая из обозначенных позиций имеют право на существование, поскольку в рамках каждой из них абсолютизируется лишь один из аспектов большевистской политики по отношению к казакам. В советской историографии акцент делался на социально-имущественных различиях внутри казачьей общности (которые и заставили большинство казаков в конечном итоге поддержать советскую власть и колхозы или смириться с ними). В постсоветский период чаще всего исследователи говорят о репрессивно-карательных мероприятиях власти по отношению к казакам, либо же повествуют о холодном прагматизме сталинского режима. Вместе с тем можно констатировать, что большевики (а затем сталинский режим) умело комбинировали в своей политике по отношению к казачеству кнут и пряник. Очевидно также, что, в конечном счете, казачество действительно стало «колхозным» и «советским».

Далее, возникает вопрос, была ли казачья общность, существовавшая в колхозной деревне, сплоченной социальной группой? Как нам представляется, подобный вывод был бы поспешным. На наш взгляд, о колхозном казачестве можно говорить как об особой группе интересов, организационно в тех исторических условиях не выраженных, но вполне идентифицируемых по историческим источникам. Эта группа интересов в 1930-е гг. не была стратифицирована иерархически и секторально по областям общественной жизни. В ней нет структурно выраженной системы социальных предпочтений. Однако именно ее наличие способствует обособлению советского казачества в данный исторический период от иных социальных групп. Причем, аксиологический фундамент такого обособления создают архетипы социальной памяти самого казачества (былые казачьи победы во славу России, особый характер казачьей воинской службы, традиции боевого казачьего искусства, станичный образ вольной жизни и др.) и знаковые действия властей в 1930-е гг. (восстановление в полном объеме казачьей воинской службы, развитие движения «ворошиловских кавалеристов», выдвижение казаков в органы власти и на руководящие должности, одобрение повседневного ношения казачьего народного костюма и др.).

О казачестве как об особой социальной общности в рамках колхозного крестьянства сложно говорить еще и потому, что этому препятствовала специфика исторической эпохи. Да, власть стремилась создать общность советского казачества, рассчитывая в рамках такой подновленной идеологемы решать исключительно свои насущные социально-политические задачи. Однако, уж слишком глубоки были раны, нанесенные Гражданской войной и ее последствиями. Да, казаки несли обязанности военной службы, трудились в колхозах и на заводах, но они жили уже в совершенно другой системе социальных координат. Эта система практически не продуцировала казачью бытийность, не зажигала иных (кроме разрешенных) социальных звезд и достаточно жестко контролировалась партийно-советской властью, что делало казачью общность своеобразным мышиным жеребчиком. Сразу же оговоримся, речь идет не о персоналиях, не о ком-то лично из казаков, а о формах социальной консолидации, которые разрешались властью.

Таким образом, дефиниендум (само словесное обозначение) и дефиниенс (вкладываемую автором понятийную нагрузку, смысловые перспективы и когнитивные пределы используемой дефиниции) «советского казачества» мы находим в интерпретации особой группы интересов. Ее позиционируем как генерализующую характеристику, социальную доминанту советского казачества. Особая группа интересов советского казачества – это способ осознания и выражения своих внутренних ожиданий, сформировавшихся потребностей, ассоциированных целей, намеренно моделируемых на основе сложного комплекса групповых редставлений о прошлом, настоящем и будущем, для реализации которых обязательно необходимы социальные объединения (их общественно-политический спектр может быть различен), стремящиеся приобрести для казачества государственно-значимый статус. Последнего как раз казакам и не хватало.

XIV Адлерские чтения. Материалы межрегиональной научно-практической конференции «Российское общество: историческая память и социальные реалии»/ Адм. Краснодар. края, Краснодар. регион. орг. о-ва «Знание» России, Кубан. гос. ун-т. – Краснодар: Традиция, 2008.