Л.В. Бурыкина кандидат исторических наук,
доцент кафедры Отечественной истории Адыгейского государственного университета,
старший научный сотрудник отдела славяно-адыгских культурных связей
Адыгейского республиканского ордена «Знак Почёта»
института гуманитарных исследований им. Т. Керашева

В ХIХ в. складывается школа отечественного кавказоведения, занимавшаяся как военно-исторической, так и этнографической проблематикой. Академик Российской Императорской академии наук Н.Ф. Дубровин подчеркивал, что «ни один уголок нашего отечества не имеет столь обширной литературы по всем отраслям знаний…» [1]. В истории становления и развития исторической мысли Северного Кавказа в XIX в. важное место занимает имя И.Д. Попко. Он родился в 1819 г. в селении Тимашевском в семье протоиерея из казаков. Учился в Астраханской духовной семинарии, а затем Московской духовной академии. В 1841 г. был зачислен рядовым казаком в 10-й конный полк Черноморского казачьего войска и вплоть до окончания русско-турецкой войны 1877-1878 гг. находился преимущественно на военной службе [2]. С 1864 по 1871 гг. был командиром Псекупского полка и сумел основать при нем музей и его отделение в полковой школе [3]. В 1871 г. И.Д. Попко было присвоено звание генерал-майора, а затем генерал-лейтенанта. В 1878 г. ему доверили быть губернским предводителем дворянства в Кубанской и Терской областях и в Ставропольской губернии. Питая глубокое уважение к его деятельности, затем каждое трехлетие неизменно избирали его на этот пост.

За отличие в русско-турецкой войне 1877-78 гг. и особые заслуги по управлению Карсской областью он был награжден орденом св. Анны первой степени, а в 1888 г. – орденом св. Александра Невского.

Иван Диомидович всю свою сознательную жизнь занимался самообразованием, знал девять иностранных языков. Его перу принадлежат фундаментальные труды по истории казачества: «Статистическое описание Черноморского войска (1840), «Черноморские казаки в их гражданском и военном быту» (1858), «Исторические и биографические очерки» (1872), «Первый год учительской семинарии войска Кубанского» (1872), «Терские казаки с стародавних времен. Вып.1. Гребенское войско» (1880) и др. В своей книге «Черноморские казаки в их гражданском и военном быту» И.Д. Попко во вступительном слове отмечал важность «истинного познания великой нашей земли». Сфера его научных интересов была многогранной. Он является видным исследователем воинской истории, первооткрывателем кубанского аспекта этой темы [4].

Под псевдонимом «Помандруйко», а затем «Есаул» Иван Диомидович активно сотрудничал в русской периодической печати [5]. За книгу «Черноморские казаки в их гражданском и военном быту», где он в живых красках познакомил читателей с бытом, жизнью, устройством и историей черноморцев, И.Д. Попко был Всемилостивейшее награжден Александром II бриллиантовым перстнем с рубином. Данная монография была удостоена и почетной Демидовской награды, ежегодно присуждаемой Императорской Академией наук за лучшие работы в области науки и словесности [6].

По мнению специалистов, И.Д. Попко являлся «лучшим и добросовестнейшим знатоком» истории и этнологии не только кубанского, но и терского казачества. К его «указаниям и руководству не раз прибегали почти все позднейшие изыскатели, и он всегда отзывчиво относился ко всем, наставляя и покровительствуя, служа сам живою справочною книгою» [7].

Не являются исключением и современные исследователи. Один из крупнейших кавказоведов В.Б. Виноградов, освещая исторические взгляды Ивана Диомидовича, анализируя критику в его адрес, выявляет вненаучные причины неприятия историками казачества версии о самостоятельном формировании гребенского казачества выходцами из Червленого Яра, видя их в политическом заказе «генералов Дона» на искусственное «конструирование» приоритетной роли донских понизовцев в истории казачества. Опираясь на появившиеся в последние десятилетия основательные и лишенные идеологических штампов работы Н.Н. Великой, С.А. Головановой, А.А. Шенникова, В.Б. Виноградов подчеркивает, что гипотеза И.Д. Попко не опровергнута, напротив: новейшее сопоставление многих дополнительных данных ее подтверждает [8].

Е.И. Нарожный, сопоставляя данные археологических разведок в дельте Терека с разнообразными письменными источниками на основе интерпретации «рязанской версии» И.Д. Попко, не только обосновывает возможность появления червленоярцев в низовьях Терека в конце 80-х годов ХV в., но и реконструирует события начального периода истории их поселений на этой территории. При этом автор идентифицирует ранних гребенцов с носителями золотоордынской поливной керамики из «Трехстенного городка», открытого Е.И. Крупновым, и синхронно – с «ордой» из донесения Любина-Ковычева 1492 г. [9]

И.Д. Попко в своих трудах немало внимания уделял проблеме пополнения северокавказского казачества, одним из источников которого являлись беглые крепостные крестьяне. Он отмечал, что в политике по отношению к беглым проявлялась некоторая двойственность. С одной стороны, правительство, нуждавшееся в пополнении казачьих войск и хозяйственном освоении региона, было заинтересовано в притоке сюда людей. Но с другой, массовое бегство крестьян от помещиков вело к подрыву всей крепостнической системы. Розыск и возвращение беглых их владельцам были для российского правительства одной из острых проблем. Однако значительной части крестьян удалось узаконить свое присутствие в Предкавказье, особенно в начальный период его колонизации, когда и само казачество, испытывающее потребность в рабочих руках, всячески укрывало беглецов, а войсковая администрация зачастую лишь формально выполняла правительственные распоряжения о розыске и поимке беглых крестьян.

В работах И.Д. Попко красной нитью проходит своеобразная мифологизация образа казачьего самоуправления. Войско гарантировало личную свободу, социальное равенство, незыблемость принципа всеобщего вооружения. Вместе с тем невозможно не отметить ограниченность казачьей демократии, поскольку опираясь на собственную «атаманскую» станицу и поддержку «домовитых казаков», атаман имел достаточные возможности для реализации угодного ему решения. Нарушения же решений Круга влекли за собой исключение из состава казачества. Иван Диомидович подчеркивал, что, избрав эмблемой равенства «круг», казачество пыталось создать в своем обществе идеал гражданского равенства и самоуправления, хотя в реальной жизни желаемого равновесия достигнуть не удалось. Безусловно, химеричность равенства создавали общинное пользование землей, всеобщие выборы и система самоуправления. Кубанское казачество, по мнению Попко, как и большинства дореволюционных историков, не испытало язвы крепостничества, а его социальные отношения строились на основе вольнолюбивых казачьих традиций [10].

И.Д. Попко отразил возникшие на Кубани социально-культурные различия в среде черноморцев. Он подчеркивал, что «в куренях, прилегающих к промышленным водам, больше жизни, благоустройства, больше добрых нравов – и сами казаки, взятые в смысле военных людей, бодрее, развязнее и смышленее; напротив, в куренях степных, где преобладает пастушеский быт, менее предметов, на которых глазам отрадно было бы остановиться, казаки менее развиты, и более склонны к конокрадству и волокрадству, более подвержены этой нравственной болезни беднейшего класса войскового народонаселения. Те, наконец, из степных куреней, на полях которых меньше хуторов, имеют лучший вид и лучшую нравственность перед теми, которые сжаты хуторами» [11].

К сожалению, И.Д. Попко не исследовал изменения в традиционной культуре черноморского казачества, произошедшие в связи с переселениями на Кубань бывших реестровых и слободских казаков с Полтавской, Черниговской и Харьковской губерний, а всего лишь отметил этническую однородность черноморцев. «Малороссийские казаки, из которых набиралась Запорожская Сечь во все время ее существования, приселения их, как ни были они значительны, не внесли никакой разноплеменности в население коренное, и в настоящее время (1850-е гг. – Л.Б.) весь войсковой состав черноморского народонаселения носит одну физиономию, запечатлен одной народностью – малороссийской» [12]. Тем не менее, именно в связи этими переселениями связаны увеличение в песенном фольклоре лирических и обрядовых песен, последующие изменения в стереотипе поведения; черноморцы становятся земледельцами, воинами, служивым сословием.

И.Д. Попко отмечал, что система земледелия у черноморского казачества была не на высоком уровне, т.к. примитивная техника – тяжелый двухколесный плуг, рало, деревянная борона с железными зубьями, мотыга, серп, коса, ручные грабли – не могли обеспечить высокого урожая. Выгодным занятием было скотоводство: имелось обилие пустующих земель и прекрасных пастбищ. К середине ХIХ в. насчитывалось в пределах Черномории «рогатого скота до 200 тысяч, лошадей до 50 тысяч поголовья. Для прокормления этих масс животных заготовляется на каждую зиму сена средним числом 85 000 стогов, или 21 250 000 пудов на сумму 700 000 рублей» [13].

Большую прибыль приносили войсковые лавки и торговые места на ярмарках. К разряду доходных статей в первые годы переселения черноморцев на Кубань причислялось и жалованье императрицы Екатерины II из государственного казначейства. «Всего поступало в казну дохода в год 631 714 рублей 28 копеек. Годовой расход из войсковой казны приводится обыкновенно в равновесии с доходом. Всего расхода из войсковой казны 613 635 рублей» [14].

И.Д. Попко известен не только как прекрасный знаток истории духовной и материальной культуры кубанского и терского казачества, но и как человек, отдавший дань уважения горцам, отстаивающим свою свободу и независимость. Он писал, что представлять ХVIII и ХIХ вв. периодом сплошной вражды между казаками и горцами неверно. Связи казаков с горцами не прерывались и в период Кавказской войны. «Чтобы не показаться странным, - как могут происходить на одном и том же рубеже и война и торговля, – отмечал Иван Диомидович, – довольно сказать, что у горцев нет соли, а у казаков нет лесу» [15].

На протяжении всей истории северокавказского казачества происходили и побеги горцев в казачьи станицы. Причины – самые разные: это и бедность и бродяжничество, и бегство от угнетения местных феодалов, нарушение местных обычаев и прав (кровная месть, похищение невесты без калыма, другие явления, связанные с адатами). На жительство в казачьи станицы уходили иногда целые семьи горцев. Также известны и противоположные случаи: казаки, русские солдаты и крестьяне сами бежали в горские аулы. Некоторые из них ассимилировались и остались там навсегда.

И.Д. Попко уделял внимание и развитию медицины в северокавказских станицах в первой половине ХIХ в. Он отмечал, что первые упоминания о строительстве лазаретов в терских станицах относятся к 1811 г. Положение несколько улучшилось во времена генерала А. Ермолова: было решено ввести в штат казачьих войск и полков, расположенных на Кавказской линии, по одному младшему лекарю и фельдшеру, а также двух цирюльников. Казакам предписывалось строить военные лазареты, полностью брать на себя расходы по содержанию заболевших [16]. Кавказская администрация активно проводила мероприятия, препятствующие проникновению эпидемических болезней в российские пределы. Но что не всегда удавалось. Только в первой половине ХIХ в. холера и чума свирепствовали на Северном Кавказе в 1807, 1812-1816, 1831-1834, 1847-1848 гг. Основная тяжесть борьбы с эпидемиями ложилась на плечи военнослужащих, которые оказывали помощь и гражданскому населению региона. Не имея возможности в полной мере пользоваться достижениями официальной медицины, казачество умело пользовалось природными средствами в лечебных целях. Как военная, так и гражданская администрация, по мере возможности, стремилась поддерживать санитарный порядок в казачьих станицах. Кавказской администрацией издавались различные распоряжения, в том числе и по хозяйственной части, где обращалось внимание населения на использование всякого рода лекарственных веществ, «предоставленных самой природою Северного Кавказа» [17].

Анализируя литературное творчество И.Д. Попко, следует признать значительность его вклада в создание нового для российской литературы ХIХ в. регионального героя – казака Кубани, Терека и определенную преемственность этого образа эстетическим идеалам, сформированным украинскими классиками, такими как И.П. Котляревский и Т.Г. Шевченко.

Сохранившаяся до наших дней личная библиотека Ивана Диомидовича, большая часть собрания которой хранится в фондах Ставропольской научной библиотеки, является существенным вкладом владельца в формирование книжной культуры Северного Кавказа и одновременно своеобразным источником сведений об обстоятельствах личной судьбы Попко [18].

Скончался Иван Диомидович 30 августа 1893 г. в Харькове. Практически не было ни одного крупного органа местной и центральной печати, которые не поместили бы на своих страницах скорбных строк, посвященных памяти выдающегося сына Кубанского казачьего войска, государственника и патриота [19].

Отдавая дань научной ценности исторического наследия И.Д. Попко, задолго до П.Г. Богатырева прибегнувшего к комплексному подходу (этнографические сведения сочетались с материалами по психологии, географии, фольклористике, этносоциологии), хочется особо подчеркнуть его публицистичность и художественную образность, позволяющие современному читателю почувствовать себя непосредственным свидетелем описываемого. Всю свою творческую жизнь прославленный кубанский историк и этнограф собственным научным примером обосновал особое понимание истинного познания – как совокупное сочетание скрупулезного отношения к, казалось бы, незначащим деталям, предельной исследовательской честности и многогранности видения предмета исследования. По прошествии почти ста двадцати лет после его смерти правота Ивана Диомидовича не оставляет сомнений, т.к. проблемы, рассматриваемые в его произведениях, заданные им направления активно разрабатываются сегодня представителями целого ряда гуманитарных дисциплин, стремящихся к единой цели – к объективному системному исследованию казачества Северного Кавказа.


Примечания:


1. Дубровин Н.Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. СПб., 1871.Т.1.С.14.
2. Трехбратов Б.А. «Службу он начал рядовым казаком, но мечтал о другом поприще // Вольная Кубань.1993.30 июня.
3. Его же. Псекупские «цейхгаузы» науки // Вольная Кубань.1993. 28 августа; Слуцкий А.А. К истории организации полковых библиотек в Кубанском казачьем войске // Кубанское казачество: три века исторического пути. Материалы международной научно-практической конференции. Краснодар,1996. С.232.
4. Шевченко Г.Н. И.Д. Попко (1819-1893): историко-биографический очерк // Проблемы историографии и культурного наследия народов Кубани дореволюционного периода. Краснодар,1991.С.83.
5. См.: Помандруйко И. Некоторые сведения о Черноморском казачьем войске // Русский инвалид. СПб, 1857; Есаул. Темрюк // Военный сборник. СПб.,1860. Т.14. №8; он же. Черноморские пластуны в Севастополе // Военный сборник. СПб.,1874. №6 и др.
6. См.: Костомаров Н. Тридцатое присуждение Демидовских наград. СПб.,1861. С.143.
7. Кавказ. № 242. 12 сентября 1893 г.
8. Памяти И.Д. Попко: Из исторического прошлого и духовного наследия северокавказского казачества. Краснодар, 2003. С.9.
9. Там же. С.16.
10. Попко И.Д. Черноморские казаки в их гражданском и военном быту: Очерки края, вооруженной силы и службы. В 2-х частях. Краснодар,1998. С.32.
11. Попко И.Д. Указ. соч. С.35.
12. Там же. С. 47.
13. Там же. С. 61.
14. Там же. С. 92.
15. Там же. С. 122.
16. Попко И.Д. Терские казаки со стародавних времен. Вып.1. Гребенское войско. Ч.II. Нальчик, 2001. С. 213-214.
17. Там же. С. 303.
18. Слуцкий А.И. Экслибрисы и владельческие знаки на книгах. К вопросу о возможностях их источниковедческого использования // Научно-творческое наследие Ф.А. Щербины и современность. Сборник материалов межрегиональной научно-практической конференции. Краснодар, 2004. С. 306.
19. См.: Исторический вестник. СПб.,1893. №11; Новое время. СПб.,1893. № 6292; Московские ведомости. 1893. № 247 и др.



Вопросы казачьей истории и культуры: Выпуск 7 / М.Е. Галецкий, Н.Н. Денисова, Г.Б. Луганская; Кубанская ассоциация «Региональный фестиваль казачьей культуры»; отдел славяно-адыгских культурных связей Адыгейского республиканского института гуманитарных исследований им. Т. Керашева. – Майкоп: Изд-во «Магарин О.Г.», 2011.