А. А. Цыбульникова,
аспирант, преподаватель кафедры регионоведения и специальных исторических дисциплин
Армавирского государственного педагогического университета

"История Кубанского казачьего войска" Ф. А. Щербины (Щербина Ф. А. История Кубанского казачьего войска. - Т. 1, 2. – Краснодар, 1992. (Репр. воспр.: Екатеринодар, 1910–1913.)) отличается заметным дуализмом. С одной стороны, данная монография является, несмотря на всю свою значимость, типичной для историографии своего времени. В ней ярко выражены основные исследовательские черты эпохи: преобладание военно-хронологического подхода (что во многом обуславливается военизированностью казачества), маскулинная доминанта в рассмотрении социально-экономической динамики общественного устройства Кубанского казачества, описательный характер исследования.

С другой стороны, в монографии явны попытки диалектического подхода к событийной канве, в том числе и в отношении женской составляющей повседневного быта Кубанского казачества. Этим работа Ф. А. Щербины ярко отличается от большинства исследований своей эпохи.

В обоих томах "Истории Кубанского казачьего войска" присутствуют фрагменты описаний жизни женщин-казачек на Кубани. Эти вкрапления можно условно разделить на две части: 1) описание и анализ семейного быта черноморцев и линейцев; 2) характер влияния военного фактора на повседневную жизнь кубанских казачек.

Ф. А. Щербина четко обозначил свое отношение к процессам формирования и к специфике семейного быта черноморских и линейных казаков. По его мнению, так как бывшим запорожцам "не доставало на первых порах одного из самых важных двигателей нормальной человеческой жизни – женщины" (Щербина Ф. А. Указ. соч. - Т. 2. – С. 830.), то и сам семейный быт налаживался постепенно.

Действительно, из 25 тыс. человек, переселенных в пределы Черномории, женщины составляли не больше 8 тыс. (Шевченко Г. Н. Черноморское казачество в конце XVIII – первой половине XIX вв. – Краснодар, 1993. – С. 7.), и только к 1860 году на территории Кубанской области количество мужчин и женщин стало соотноситься как 50,9 % и 49,1 % (Бондарь Н. И. Кубанское казачество (этносоциологический аспект) // Кубанское казачество: история, этнография, фольклор. – М., 1995. – С. 12.). Из-за подобной демографической ситуации "черноморцы ревностно следили за тем, чтобы у них не уходил на сторону женский пол" (Щербина Ф. А. Указ. соч. - Т. 2. – С. 830.). У линейцев же, по мнению Ф. А. Щербины, "не было недостатка в женщинах, и с самого заселения края отношения между полами были количественно более или менее уравновешенными" (Там же.).

Историк попытался выявить различия в семейных укладах обеих региональных групп казачества. Если у линейных казаков семья была "носительницей патриархальных отношений" (Щербина Ф. А. Указ. соч. - Т. 2. – С. 831.), то в среде черноморцев, по его мнению, в отношении семейного уклада шли "процессы творчества и приспособлений к жизни" (Там же.). Действительно, в современной науке доминирует мнение, что на ранних этапах формирования Кубанского казачества для населения Старой линии были характерны патриархальные традиции – так называемые "большие" семьи (что во многом связано с влиянием старообрядческого элемента), а для Черномории с ее украинскими традициями – "малые"; кроме того, на Кубани встречались и "смешанные" семьи (переходные типы), когда разные поколения могли не жить уже под одной крышей, но вели общее хозяйство (См. например: Мануйлов А. Н. Статус женщины в общеправовой системе казачьей семьи и станичного общества на Кубани (вторая половина XIX – 20-е годы ХХ века). – Армавир – Краснодар, 1998.).

Особенно заметным это явление стало на рубеже XIX – ХХ веков, когда на казачество стали оказывать значительное влияние иногородческие традиции и процессы урбанизации.

Трудно согласиться с мнением Ф. А. Щербины о том, что "семейный быт у линейцев как бы застыл в сложившихся раньше, готовых формах" (Щербина Ф. А. Указ. соч. - Т. 2. – С. 831.). Для донских семей конца XVIII в. действительно был характерен патриархальный уклад, но из-за большого количества членов они могли выставить на переселение отделившиеся для этого малые семьи, в основном состоящие из 2–3 человек.

Таким образом, в переселении участвуют не только классические "большие" семьи, но и состоящие из одного-двух поколений. Например, в ст. Тифлисской даже спустя 6 лет после заселения (в 1815 г.) 124 семьи имели характеристики большой семьи (58,77 %), 72 семьи – малой (34,12 %), 15 семей являлись неполными (7,11 %) (ГАСК. Ф. 1209. Оп. 1. Д. 1. Л. 1–34.). Таким образом, переселенные на Кубань донские казаки решали свои, отличные от черноморцев, социальные задачи – воссоздание патриархального уклада в тех станицах, где в силу объективных обстоятельств возникли семьи "малые".

В "Истории…" четко просматривается особое сочувственное отношение автора к общественному положению женщин-казачек. И у черноморцев, и у линейцев Щербина отметил сильную заниженность статуса кубанских казачек. В Черномории "женщину продавали и укрепляли за мужчиной, а у неё самой об этом даже не спрашивали" (Щербина Ф. А. Указ. соч. - Т. 1. – С. 595.), в линейных станицах муж являлся "властелином, имеющим право карать смертью жену за измену" (Щербина Ф. А. Указ. соч. - Т. 2. – С. 831.). Историк выделил компенсирующие механизмы гендерного взаимодействия в станицах. Он отметил, например, что "черноморская женщина, благодаря постоянному отвлечению мужчины от семьи военной службой, фактически была главою семьи" (Там же. – С. 830.). То есть низкий общественный статус казачки компенсировался за счет размывания гендерных границ, за счет маскулинизации хозяйственных функций женщин.

Ф. А. Щербина пишет: "Казачка держала в своих руках экономическую жизнь края, особенно в первые годы его заселения. Под непосредственным ея наблюдением совершались важнейшие хозяйственные операции. Ей обязаны были существованием казачий дом и казачья семья… Не один женский труд, но и женский ум и энергия необходимы были для того, чтобы поддерживать слагавшуюся экономическую жизнь и обстановку. Это сделала женщина-казачка и в этом заключается важнейшая её историческая заслуга." ( Там же. – С. 676.). Овладение мужскими обязанностями в хозяйстве напрямую способствовало повышению общественного статуса женщин – вплоть до участия их в работе станичных сходов (Параллели данным вариациям общинного самоуправления можно найти и у народов Северного Кавказа. У ногайцев, например, в виде исключения, общинное собрание могли посещать женщины преклонного возраста, известные в округе своим умом. В абазинских аулах женщины, наоборот, не только не имели права голоса, но и не присутствовали на сходе. На общественных собраниях, устраиваемых сельскими общинами в черкесских аулах, могли присутствовать только свободные общинники-мужчины. Женщины, крепостные крестьяне и рабы не имели права посещать общинные собрания (Куракеева М. Ф. Верхнекубанские казаки: быт, культура, традиции. – Черкесск, 1999. – С. 70). В дагестанском традиционном обществе женщина не обладала правом голоса и не могла представлять на сельском сходе свое домохозяйство, даже если она была единственным взрослым его представителем. Это право она должна была делегировать одному из своих родственников-мужчин (Рагимова Б. Р. Женщина в традиционном дагестанском обществе XIX – начала ХХ века. (Роль и место в семейной и общественной жизни). – Махачкала, 2001. – С. 98.).). Подобная статусная вариативность диктовалась самой военной организацией казачества, а потому была присуща практически всем региональным казачьим группам. Например, у терских казаков зафиксированы случаи, когда станичный суд мог передать управление семейным хозяйством жене – в качестве крайней меры для усмирения мужа (Великая Н. Н. Казаки восточного Предкавказья в XVIII – XIX вв. – Р-н-Д, 2001. – С. 205.).

Проводя сравнение казачек Черномории и Старой линии, Щербина пришел к выводу: "столь же важное положение занимала женщина и у линейных казаков, но здесь история не отвела ей той исключительной роли в создании казачьего быта, какую выполняла черноморка" (Щербина Ф. А. Указ. соч. - Т. 2. – С. 830.). Причинами этому он считал то, что, во-первых, на Кубанской линии "отношения между полами были количественно более или менее уравновешенными" (Там же.), во-вторых – "казак нес военную службу, находясь у дома или во всяком случае ближе к хозяйству и семье, чем черноморец" (Там же.).

Подобные выводы объективны, но не полны. Линейные казаки действительно были ближе к хозяйству. Но не только потому что несли в первые годы после переселения службу на линии относительно недалеко от своих станиц, а и потому, что сам семейный быт (как способ экономического объединения людей для ведения единого крепкого стабильного хозяйства) сложился на Дону гораздо раньше, чем у черноморцев.

Линейцы изначально были нацелены на поддержку экономического благосостояния семьи, а сохранение патриархального уклада – способ для достижения этой цели. Бывшие же запорожцы (особенно сирома, пластуны) были одиночками, и даже состоящие в браке редко считали себя обязанными содействовать экономическому благосостоянию семьи. В первую очередь это выражалось в нежелании оказывать жене помощь по хозяйству, в результате чего она и становилась единственной опорой дома.

Но подобное яркое разделение между уровнями самостоятельности женщин обеих региональных групп характерно только для первого десятилетия их жизни на Кубани. В Черноморском войске войсковая администрация с первых лет после переселения вела насаждение патриархального семейного быта (для повышения экономического уровня станиц).

В 1832 г. даже выходит специальное распоряжение наказного атамана войска: "объявить войсковым жителям для их пользы… чтобы сыновья от отцов своих и матерей без ведома куренных управлений и обществ ни под каким видом не отселялись… Велеть исполнять силу оного во всей точности под опасением за малейшее неисполнение строгого взыскания" (ГАКК. Ф. 162. Оп. 1. Д. 28.).

С другой стороны, и линейные казаки недолго пробыли около станиц – начиная с 1804 г., Кубанский полк принимает участие в крупных "закордонных походах" на реки Зеленчук, Уруп, Тегени, а год спустя Кубанский и Кавказский линейные полки были задействованы в длительных операциях: первый – в "кабардинском походе", второй – в 17-дневном походе во владения хатукаевского князя А. Г. Керханова (Виноградов В. Б. Боевой ранжир казаков Кубанской Линии в нач. XIX в. // Из истории и культуры линейного казачества Северного Кавказа. – Армавир, 2000. – С. 33.). Это со своей стороны способствовало повышению статуса линейных казачек.

Уровень самостоятельности женщины зависел от степени ее вовлеченности в вооруженные конфликты с горцами. Влияние военного фактора на повседневную жизнь кубанских казачек было решающим – от степени военной напряженности в регионе зависели и регламентация жизни, и экономический рост семей, и частные судьбы отдельных станичниц. Участие женщин в непосредственных столкновениях с закубанцами (так же как и выполнение мужских обязанностей по хозяйству) способствовало размыванию гендерных границ, усилению маскулинных черт в поведении и мышлении казачек. По справедливому замечанию Ф. А. Щербины, "дерзкий черкес, как вор, украдкою пробиравшийся темной ночью в казачью станицу на грабеж, нередко имел дело с казачкой" (Щербина Ф. А. Указ. соч. Т. 2. – С. 676.), "умеющей постоять за себя и своих близких" (Там же. – С. 830.), а не с отсутствующими на тот момент мужчинами-воинами.

Огромное количество архивных и полевых материалов подтверждают слова историка о том, что кубанские казачки "вместо казаков отстаивали свое добро при набегах горцев" (Там же. – С. 677.). Они принимали непосредственное участие в обороне станиц: переносили пушки и ядра, стреляли из винтовок, изредка даже участвовали в рукопашной (Массовое участие женщин в обороне станиц характерно для большинства региональных групп казачества. Например, В. А. Потто приводит развернутое описание боевой доблести терских казачек во время обороны ст. Наурской с привлечением рапорта моздокского коменданта: "Некоторые не только казачьи жены, но и девки, иные с ружьями, а прочие с косами к отражению неприятеля так воспомоществовали, что из баб оказались такие, кто из ружей стреляли зарядов до двадцати, а одна из них, будучи с косой, у неприятеля, при устремлении его на вал к рогатке, срезала голову и завладела его ружьем" (Потто В. А. Два века терского казачества (1577–1801 гг.). – Ставрополь, 1991. – С. 264–267.).).

Например, А. И. Дукин, 1911 г.р., уроженец ст. Гостагаевской, рассказал: "Вот они када нападали, дело в том, што ни токо казаки, а даже женщины, все там бабы снаряды подают, круглые ядра. Носят. Так вот, мою бабу (бабушку), ее сам царь… Александр… прислал похвальную грамоту и двадцать пять рублей денег прислал с государственной казны. А што такое тагда было двадцать пять рублей? Это имение!.." (Матвеев О. В. Враги, союзники, соседи: этническая картина мира в исторических представлениях Кубанских казаков. – Краснодар, 2002. – С. 59.).

Ф. А. Щербина описал пример индивидуального героизма, когда "в станице Пашковской казачка застрелила из ружья горца, пытавшегося пленить ее вместе с волами", за что получила "военный орден" (Щербина Ф. А. Указ. соч. - Т. 2. – С.676–677.). Многие современные исследователи находят факты о том, что отдельные женщины могли в одиночку расправиться с 3–4 врагами (Мануйлов А. Н. Статус женщины в общеправовой системе казачьей семьи и станичного общества на Кубани (вторая половина XIX – 20-е годы ХХ века). – Армавир – Краснодар, 1998. – С. 52.). Эти подвиги отмечались военным командованием. Например, 16-летняя казачка Анна Сердюкова, в одиночку убившая шестерых горцев, получила золотую медаль за храбрость на георгиевской ленте, пожизненный пансион в 50 рублей серебром и золотой браслет – подарок главнокомандующего, князя Воронцова (Кубанский М., Басханов А. Казачка Сердюкова // Ленинское знамя. – 1990. – 8 марта. – № 39–41. – С. 3.).

Через всю "Историю Кубанского казачьего войска" красной нитью проходит мысль исследователя об исключительности черноморского казачества, в том числе – об особой, несравнимой ни с какой другой региональной казачьей группой, решительности, храбрости и патриотизме "черноморок".

Зная о массовых фактах пленения женщин горцами, историк сделал характерное сравнение: "Не было примера, чтобы черноморка, попавши в плен, завязывала какие-либо связи с чуждой ей народностью или давала какой-либо повод к этому, как это обычно случается в порубежных местах" (Щербина Ф. А. Указ. соч. - Т. 2. – С. 830.). Делая подобный вывод, он опирается на "народные песни, легенды и сказания" черноморского населения (Там же.). Отдавая должное этническим приоритетам Ф. А. Щербины, нельзя не отметить историческую неправомерность данного утверждения.

Наибольшее количество пленниц горцы захватывали в порубежных станицах, то есть тех, которые располагались непосредственно на Линиях. Хотя многие исследователи отмечают, что на слабо укрепленных Прочноокопском и Баталпашинском участках Кубанской Линии, например, закубанцы предпочитали уходить вглубь российских территорий, где лежали невооруженные крестьянские села (Колесников В. А. Кубанские станицы Ставрополья в Кавказской войне // Кавказская война: уроки истории и современность. – Краснодар, 1995. – С. 102.). В отличие от линейных станиц, которые располагались непосредственно на самой кордонной линии, черноморские в большинстве своем находились вне укрепленной черты. В результате, по вполне объективным обстоятельствам, процент пленниц-черноморок был значительно ниже подобного контингента на Старой линии, но это вовсе не означает отсутствие черноморских казачек в рядах "кавказских пленниц". В архивах достаточно фактов, подобных следующему: "сего 1803 года в минувшем августе месяце в дистанции Ольгинского кардона пленена закубанскими хищниками девица Татьяна, когда она с отцом своим (которого черкесы ранили в затылок саблей и оставили на месте нападения – А. Ц.) ехала из леса с дровами" (ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 448, Л. 166 об.).

Так же сложно представить, чтобы черноморская казачка, став собственностью похитителя, могла противостоять половым запросам хозяина. Прожив несколько лет в горах, казачки нередко возвращались в станицы с прижитыми от горцев детьми. Так, в 1797 г. на имя войскового писаря поступило прошение о выкупе из абазинского плена казачки Платнировского куреня Варвары Пашковой "с сыном ее и тамо рожденною дочерью малолетней" (ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 365. Л. 24.). Наличие фактов "связи с чуждой ей народностью" (Щербина Ф. А. Указ. соч. - Т. 2. – С. 830.) не зависело от воли женщины, особенно если она оставалась в горах на годы.

В повседневной жизни кубанских казачек определяющими были два фактора – семейный и военный. На них и опирался Ф. А. Щербина, затрагивая гендерные особенности истории Кубани. Участие женщин в колонизации и хозяйственном освоении края рассматривается им фрагментарно, но относительно объективно в свете развития исторического знания на тот момент. Маскулинные приоритеты в анализе не помешали автору монографии проявить особое сочувственное отношение к положению казачек, выявить основные механизмы гендерного взаимодействия в казачьей среде.


Конференция «Научно-творческое наследие Ф.А. Щербины и современность». Краснодар, 2004 год