М.Ю. Макаренко,
кандидат исторических наук, доцент.
Кубанский госуниверситет

Отечественная историография, как правило, разделяет научный анализ исторической ретроспективы города и деревни. Однако, по мнению автора фундаментального исследования российской истории периода империи Б.Н. Миронова, подобный «подход затрудняет понимание особенностей городского и сельского образа жизни. Значительно легче выяснить, чем похожи и чем различаются город и деревня» (Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.). – СПб, 2003. Т. 1. С. 282.). В предлагаемом материале мы следуем этой концепции, подчеркивая: на Юге России в обозначенных временных границах грань между городом и не-городом часто не была чётко выражена, лишь угадываясь.

Традиционно выделяется два основных типа расселения – городское и сельское. Однако такое деление, по мнению многих исследователей, «имеет весьма условное и относительное значение и лишь в общих чертах характеризует размещение населения» (Гозулов А.И. Морфология населения. – Ростов н/Д, 1929. С. 11.).

Согласно демографическому энциклопедическому словарю, урбанизация – «исторический процесс повышения роли городов в развитии общества, который охватывает изменения… в расселении населения, его социально-профессиональной, демографической структуре, образе жизни, культуре». Прокомментированы и количественные аспекты: «рост городов, особенно больших, повышение удельного веса городского населения» (Демографический энциклопедический словарь. – М., 1985. С. 495.).

Понятие «городское население» трактуется как понятие определенной эпохи. Относителен и со временем изменяется критерий, согласно которому тот или иной населённый пункт может быть назван городом. Определяющую роль в этом вопросе играет не столько количество жителей, сколько качественный момент: «Город существует как город лишь в противопоставлении образу жизни, более низкому, чем его. Это правило не знает исключений, и никакие привилегии его заменить не в состоянии» (Бродель Ф. Структуры повседневности: возможное и невозможное. – М., 1986. С. 510–511.).

На относительность и даже нелепость применения количественного критерия региональные статистики обращали внимание еще в начале XX века. «Расклад» населения на городское и сельское, исходя из французских норм (Французская статистика, как правило, автоматически переводит населенный пункт в разряд городов по достижении численности двухтысячного уровня.), приведёт к тому, что «кубанская область может «лишиться» почти всего своего сельского населения... Формальный признак – людность поселений – в условиях Кубанской области приводит к абсурдным результатам: в сельскохозяйственной области – сельского населения 1/20...» (ГАКК. Ф. Р-1547. Оп. 1. Д. 114. Л. 5.).

В России критерий, по которому выделялись городские поселения, не был постоянным, изменяясь от переписи к переписи. И этот момент объективно затрудняет воссоздание точной количественной динамики урбанизации.

Какой урбанизационный багаж успел накопить регион к концу XIX века?

Как и следовало ожидать, среднестатистический уровень урбанизации оставался гораздо ниже показателей европейской части страны. Так, в 1897 г. в С.-Петербургской губернии в городах проживало 66 % населения, в Московской – 45 %, в Варшавской – 41 % (Россия: Энциклопедический словарь. Л., 1991. С. 82.), и это лидеры общеимперского рейтинга. В преимущественно сельскохозяйственном Северо-Кавказском регионе уровень урбанизации составлял 13,8 % (Гозулов А.И. Морфология населения. – Ростов-на-Дону, 1929. С. 121.), поднимаясь выше среднего показателя по стране.

Показатель отдельных регионов Юга был значительно выше средних величин. Особенно выделялась малонаселенная Черноморская губерния, 30 % населения которой проживало в городах. Вес горожан поднимал единственный относительно крупный (16 тыс. жителей) город Новороссийск (Россия…, С. 82.).

Крупнейший город Юга России – Ростов-на-Дону имел численность населения 119 889, второй была Астрахань (количество жителей 113 001), третьим – Екатеринодар (65 697), Царицын – четвертым (55 967), далее следовали Новочеркасск (52 005) и Владикавказ (43 843) (Россия…, С. 83.).

По мнению Б.Н. Миронова, на рубеже XIX–XX вв. и вплоть до настоящего времени «исторически вполне оправданно» считать большими города с населением, превышающим 100 тыс. жителей (Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.). СПб., 2003. Т. 1. С. 288.). Таким образом, Ростов и Астрахань попадают под это понятие.

Характеризуя быт и нравы Астрахани в середине XIX века, Б.Н. Миронов отмечает сохранение архаичных обычаев, типичных для сельской повседневности (Там же. С. 332.). Между тем, в середине XIX века Астрахань, с населением около 50 тыс. жителей, была не просто крупным (в классификации Миронова для этого периода большим считается город с 25-тысячным населением), а очень крупным городом.

В 1900 г. в мировых масштабах более 100 тыс. жителей имели приблизительно 360 городов, в которых проживало немногим более 5 % населения (Максаковский В.П. Географическая картина мира. – М., 2004. Кн. 1. С. 143.). И в эту очень не многочисленную категорию входили ростовчане и астраханцы, многие из которых были горожанами в первом поколении, не успев перенять в полном объеме подлинно городские стереотипы поведения.

Незавершенность, неполноценность урбанизации на Юге России проявлялась в том, что большинство горожан, проживавших в менее крупных городах, ещё в большей степени оставались крестьянами не только по происхождению, сохраняя традиционный характер труда и образ жизни. Сочетание хозяйственно-бытовых (связи с земледелием) и религиозных факторов определило сезонность брачности: в Ростове, Екатеринодаре, Владикавказе, Армавире, Ставрополе повышалось количество браков, заключаемых в феврале (перед Масленицей и Великим Постом) и сентябре – октябре (после завершения цикла напряжённых аграрных работ).

Анализ материалов, опубликованных в исследовании инспектора народных училищ А.И. Твалчрелидзе, позволяет заключить: в конце XIX в. повседневная жизнь городков и крупных станиц, сопоставимых по размерам, практически не отличалась.

Иногда станица имела то, чего не позволял себе город. Например, в заштатном городе Святого Креста Новогригорьевского уезда Ставропольской губернии (современном Будёновске) не было ни фельдшера, ни повивальной бабки, ни аптеки (Твалчрелидзе А.И. Ставропольская губерния в статистическом, географическом, историческом и сельскохозяйственном отношениях. – Ставрополь, 1897. С. 224.). В Белой Глине (ныне входит в состав Краснодарского края) «медицинскую помощь больным оказывают вольнопрактикующий доктор и фельдшер, живущие в селе, кроме того... есть акушерка» (Там же. С. 496.).

Многие населенные пункты (и сельские, и городские) были солидарны в отсутствии «привычки к надлежащей чистоплотности», порождающей в городе Святого Креста «разные накожные болезни и золотуху» (Там же. С. 225). В Белой Глине «лихорадочные болезни (тифы), скарлатина и дифтерит свили себе прочное гнездо… благодаря грязи, навозу и разным отбросам, которые можно встретить здесь на каждом шагу» (Там же. С. 496.).

В начале XX века на Юге России возраст вступления в первый брак даже у горожанок очень редко превышал 25-летний рубеж, большинство выходили замуж, не достигая двадцати лет (ГАСК. Ф.80. Оп. 1. Д. 115. Л. 59.). Между тем, среди населения городов (и у женщин, и особенно у мужчин) среднестатистические возраста заключения браков немного превышали аналогичные показатели селян и селянок. Это свидетельствует о некотором отходе от традиционных регуляторов матримониального поведения.

От 1897 к 1926 году (даты проведения переписей населения) наиболее активно увеличивалось население причерноморских городков, особенно Сочи (в семь с лишним раз) и Туапсе (более чем в восемь раз). Причина – колонизационная политика государства, настойчиво и небезуспешно пытавшегося заселить малоосвоенные территории, сохранившие возможность принимать новых жителей (Здесь уместно вспомнить и о том удивительном расцвете, который обеспечил своему горячо любимому детищу – хутору-усадьбе Джанхоту – Фёдор Андреевич Щербина. Сколь ни оригинален, самобытен и неповторим тот Джанхот в нашем сегодняшнем о нём представлении, но в начале XX века он не был одинок. Усадьба Щербины вбирала, конечно, при своём великолепном хозяйственно-культурном становлении и опыт аналогичных комплексов, и сама становилась притягательнейшим образцом для современников Фёдора Андреевича: вот чего может достигнуть умный, рачительный, творчески мыслящий хозяин – человек, для которого любовь к родной земле становится определяющей и в повседневности, и как идеология всей жизни!).

В хозяйственном отношении земли предполагалось занять исключительно «ценными культурами, т.е. садами, виноградниками»; кроме того, на участках, непосредственно примыкающих к городкам, планировалось создание фермерских хозяйств, приноровленных к их обслуживанию (Северный Кавказ после районирования... Т. 2. С. 279.). Необходимость организации хозяйств, поставляющих конкретному населенному пункту основные продукты питания – мясо, овощи, молоко, была вызвана тем, что приморские городки южнее Новороссийска «иногда значительную часть года бывают разобщены между собою и отрезаны от рынков, благодаря невозможному состоянию дорог» (Македонов Л.В. Население Кубанской Области по данным вторых экземпляров листов переписи 1897 г. – Екатеринодар, 1906. С. 544.).

Приведенная цитата касается ситуации, сложившейся на рубеже XIX–XX вв., однако и по прошествии двадцати с лишним лет положение практически не изменилось (РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 7а. Л. 97.). Более того, остатки этой негативной черты сохранились до сих пор: часто наземные перевозки в ЮФО объективно затруднены (или просто невозможны) в силу особенностей рельефа местности.

Вынужденная изоляция приводила к тому, что стоимость проживания, например, в Геленджике была выше, чем даже в столице Северо-Кавказского края – городе Ростове (Советский Юг. 1924. 9 декабря.). С середины 20-х гг. XX в. крохотные городки, расположенные южнее Новороссийска по Черноморскому побережью, начинают «распоряжаться» (сначала с помощью государства) хозяйственной ориентацией своих сельских окрестностей. Этому во многом способствовало формирование в городках южной оконечности Черноморского округа курортной специализации, требовавшей увеличения объёма ввозимых продуктов.

Оформление зависимой окрестности Ф. Бродель считал одним из основных признаков того, что населённый пункт может быть причислен к «сообществу» городов: «Не было ни одного города, ни одного городишки, у которого не было... своего подчинённого клочка сельской жизни... Чтобы существовать, ему нужно было господствовать над какой-то «империей», пусть даже крохотной» (Бродель Ф. Структуры повседневности: возможное и невозможное. – М., 1986. С. 511–512.). Таким образом, гораздо меньшие по размерам населённые пункты причерноморской полосы в большей степени соответствовали понятию «город», нежели огромные (и территориально, и по количеству жителей) поселения Степи.

В.П. Данилов, анализируя материалы переписи 1926 г., отмечает необходимость учитывать следующий момент: ценз городских поселений был весьма широким. Так, если бы в 1926 г. действовал ценз, принятый при проведении последующих переписей, численность горожан, зафиксированная переписью, уменьшилась бы на 3 млн. (Данилов В.П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. – М., 1977. С. 27.). Тенденция – расширение переписью понятия «городское население» – несколько смягчалась в Северо-Кавказском крае. Комментируя ситуацию, заведующий отделом переписи КСУ А.И. Гозулов подчеркивал: «Можно назвать целый ряд населенных пунктов, в которых перепись прошла по типу сельских местностей, но которые имеют все признаки для отнесения их к категории городских поселений» (Гозулов А.И. Морфология населения. – Ростов н/Д., 1929. С. 116.). Тем не менее, на 17 декабря 1926 г. численность городского населения СССР составляла 26 314 114 человека (17,9 % населения страны) (Всесоюзная перепись населения 1939 года: Основные итоги / Под ред. Ю.А. Полякова. – М., 1992. С. 22.); относительный вес горожан в составе населения Северо-Кавказского края поднимался несколько выше – 19,8 % (Всесоюзная перепись населения 1926 года. – М., 1928. Т. 5. С. 50.).

Перепись 1926 г. причисляла к городам пять населённых пунктов Черноморского округа – Анапу, Геленджик, Новороссийск, Сочи, Туапсе; к поселениям городского типа – ещё два: Адлер и Хосту. В семи названных пунктах проживало 38,6 % населения округа – второй (после промышленного Донского округа) из показателей по краю, почти в 2 раза превышающий среднестатистический краевой (Там же.). Таким образом, Черноморье сохранило статус одного из наиболее урбанизированных регионов страны.

Вывод о характерном укрупнении сёл и деревень по мере продвижения от севера к югу, по мере перехода от леса к степи сделан в работах В.П. Данилова (Данилов В.П. Сельское население по переписи 1926 г. / /Исторические записки. – М., 1963. Т. 74. С. 64–108; он же. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. – М., 1977.). Автор отмечает, что опирается на исследования русских географов А.И. Воейкова и В.Д. Семенова-Тян-Шанского, проведенные ещё в начале XX в., а также на работу П.М. Першина (Воейков А.И. Людность селений Европейской России и Западной Сибири (с картою) // Известия Императорского Русского географического общества. – СПб, 1909. Т.45. Вып. 1–3. С.22; Семенов-Тян-Шанский В.П. Город и деревня в Европейской России // Записки Русского географического общества. – СПб., 1910. Т. 20.). В этом укрупнении определяющую роль сыграла ориентация крестьянского хозяйства, в свою очередь зависящая от природно-географических условий. Так, А.И. Воейкову принадлежит вывод о том, что граница чернозёма (один из природных факторов) в общем-то совпадает с границей более людных селений.

Наличие на Кубани огромных пространств плодородной земли, сочетавшееся с относительно небольшим количеством водных источников, необходимых для равномерного заселения, привело к тому, что в степных районах края количество крестьянских поселений по сравнению с северо-западом России резко сокращалось, зато сами они становились более многолюдными.

В Армавирском округе эта многолюдность достигала апогея. Согласно материалам переписи 1926 г., в нём на одно сельское поселение приходилось в среднем 692 жителя – показатель превосходил аналогичные данные по русским округам Северо-Кавказского края: 441 человек на одно сельское поселение. В еще большей степени он превышал среднестатистическую людность сельских селений с учётом национальных областей – 428 человек. Среди округов «обгонял» Армавирский только Сунженский: в нем соответствующий показатель составлял 1454 жителя (Гозулов А.И. Морфология населения. – Ростов н/Д, 1929. С. 81.).

Не слишком отставал от Армавирского округа Кубанский: «Кубанский округ отличается тем, что населённые пункты в нём вообще крупны – крупнее многих уездных городов Центральной России. По группировке, произведённой Кубанским Статистическим Бюро, основная масса жителей (83,8 %) обитает в очень крупных поселениях с 3 и более тысячами душ обоего пола» (Северный Кавказ после районирования (итоги и выводы). – Ростов н/Д., 1925. Т. 2. С. 172.). В среднем же на одно сельское поселение в округе приходилось 478 жителей (Гозулов А.И. Указ. соч. С. 81.).

На эту особенность – людность сельских поселений – неоднократно обращали внимание кубанские статистики 20-х гг.: «Распределение населения по территории Кубани значительно отличается по своему характеру от расселения центра и севера России... на Кубани мы не видим мелких деревень совершенно, а кубанские села, за редким исключением, по своей величине приближаются к кубанским станицам – поселениям очень укрупнённого типа, зачастую достигающим до 3000 жителей в одном поселении» (Население и хозяйство Кубано-Черноморской области. Статистический сборник за 1922–1923 год в трех частях / Под ред. В.И. Смирнского. – Краснодар, 1924. С. 53–54.).

Выделялись кубанские станицы и пространственной величиной: «Кубанские станицы огромны. Даже среди южнорусских и украинских степных селений, отличающихся большими размерами, кубанские станицы выделяются своей величиной... С одного конца станицы до другого и пять, и восемь, и двенадцать километров...» (Котельников В. Дон, Кубань, Терек. – М., 1950, С. 79.).

Территории Майкопского округа осваивались в период с 1861 по 1864 г., и места, на которых основывались поселения, выбирались в первую очередь из стратегических соображений. Во многом особенности расселения определялись горно-лесным характером местности и ограниченным количеством площадей для возделывания зерновых культур. В результате среднее число жителей, приходящееся на одно сельское поселение, здесь ниже, чем в Армавирском и Кубанском округах – 409 человек; как и в предыдущих случаях, приводимый показатель характеризует ситуацию, сложившуюся на 17 декабря 1926 г. (Гозулов А.И. Там же.).

Совершенно менялся характер поселений на юге – в Черноморском округе. Среднее число жителей на одно сельское поселение – только 248 человек – один из самых низких показателей по краю (Там же.). Такие размеры поселений оптимальны для развития садоводства и виноградарства, становлению которых способствовал и природный фактор. Материалы 20-х гг. отмечали: в округе «преобладание склонов... наличность бесчисленных ущелий и обрывов делают эту страну мало удобной для хлебопашества и вообще для полевых посевов. Даже в Анапском районе, где местами рельеф почти совсем мягкий, земельные участки по своему рельефу и качествам почвы обычно более подходящи для виноградарства и садоводства, нежели для полеводства» (Северный Кавказ после районирования... Т. 2. С. 270.).

В 1926 г. Ростов сохраняет первенство в рейтинге крупнейших городов Юга России: численность жителей столицы Дона (вместе с Нахичеванью) превысила 300 тысяч (Всесоюзная перепись населения 1926 года. – М., 1928. Т. 5. С. 50.). Постепенно стереотипы поведения ростовчан (как и жителей других крупных городов Юга) переставали быть подражанием жизни прошлых поколений. Жизненный путь начинает разыгрываться как индивидуальный сценарий.

По уровню развития урбанизационного перехода (термин введен А.С. Сенявским в начале 1990-х гг.), как и перехода демографического, русские края и области аграрного Юга практически догнали Центр России.


Конференция «Ф.А.Щербина, казачество и народы Северного Кавказа. История и современность», 2008 г., г. Краснодар