Протоиерей Сергий Овчинников


Фресковая композиция «Покровительство взыскующим Божьего Града» из храма Святого пророка Илии в г. Краснодаре как опыт духовного переосмысления истории переселения казаков-запорожцев на Кубань в 1792 году

Фресковая композиция «Покровительство взыскующим Божьего Града» является одной из многочисленных духовных картин, украшающих ныне стены церкви Святого пророка Илии в г. Краснодаре. Росписи, начавшиеся с благословения митрополита Екатеринодарского и Кубанского Исидора (Кириченко) в 2002 году, были завершены к столетнему юбилею храма в 2007 году. Рассматриваемая нами фреска замечательна тем, что на ней, кроме основного иконописного сюжета, на пространстве второго плана воспроизводится один из самых романтических эпизодов в истории кубанского казачества – высадка черноморцев на Тамани в 1792 году. Событие это всегда вызывало у жителей края глубокий интерес. Однако в трактовке его истинного смысла утвердилась односторонняя точка зрения: несмотря на то, что переселенческое движение преследовало различные цели, довольно сильно различавшиеся у казачьей верхушки и «серовыны», впоследствии мы имеем дело исключительно с государственнической версией этого исторического явления. Вышедшая в 2005 году в г. Краснодаре книга «История Кубани» под редакцией профессора В. В. Касьянова, и рекомендуемая в качестве учебника по кубановедению департаментом образования и науки администрации Краснодарского края, традиционно воспроизводит именно эту точку зрения на известные события. Глава, повествующая о начальном периоде заселения казаками кубанских земель, в этой книге так прямо и обозначена – «Военно-казачья колонизация Кубани». Поскольку разбираемая фреска «Покровительство взыскующим Божьего Града» относится к разряду живописных произведений, полезно будет обратиться для рассмотрения утвердившейся тенденции также к примерам из области исторической живописи.

В 1961 году Краснодарский историко-археологический музей предложил художнику А. А. Чечину принять участие в оформлении экспозиции и написать картину «Переселение казаков-запорожцев на Кубань». Почти пятьдесят лет эта картина находилась на всеобщем обозрении в залах музея, естественно формируя отношение общественности к изображенным на ней событиям. На картине талантливой рукой художника была воспроизведена сцена высадки передового казачьего отряда на берег Таманского полуострова. «На лицах мужчин читается решимость. Сомнений нет – порученное монаршей властью дело освоения новых земель будет доведено до победного конца». Потомкам, принужденным видеть в этих событиях образец военной операции, остается лишь возможность уточнения внешних подробностей: сколько было боевых кораблей прикрытия, какой запас провианта был предусмотрен и тому подобное. Перед нами классический пример, когда история понимается как политика, только обращенная в прошлое.

Несколько иной ракурс на «таманскую эпопею» обнаруживает современное нам живописное произведение, принадлежащее кисти художника Г. Т. Квашуры. Над этим монументальным шестиметровым полотном автор работал не менее двадцати пяти лет, вложив в него много любви и восхищения своими предками. Картина, приобретенная руководством края в 2006 году, в настоящее время украшает центральный зал Драматического театра в г. Краснодаре. В отличие от работы А. А. Чечина на картине Г. Т. Квашуры изображены не только воины-мужчины, но и женщины, и дети. Перед зрительским взором предстает длинная вереница переселенческих арб, переполненных изнывающими от усталости и жажды людьми. Это уже не смелая военная операция, но полный лишений путь гонимого судьбой народа. Постепенно ты понимаешь, что именно в героике упорного труда казаков (ярким проявлением которого стали впоследствии широкомасштабные мероприятия по благоустройству полученной земли, в частности, строительство земляной дамбы по берегу реки Кубани от столичного града вниз до крепости Копыл, предохранявшей поля от ежегодных разливов реки – работы, трудозатраты которой можно вполне сравнить с великими стройками Древнего Египта), автор видит главную идею своего живописного произведения.

Завершая краткий обзор этих небезызвестных на Кубани картин, можно сказать, что не только в исторической литературе, но и в изобразительном искусстве переселенческая тема освещается, в основном, с внешней военно-политической точки зрения. Очевидно, что при таком подходе за скобками остается очень важный вопрос о внутренней мотивации этого шага для каждого из казаков-первопроходцев. Действительно, если предположить, что колонисты преследовали военные цели, то как быть с тем фактом, что по переписи 1794 года на Кубани числилось около 17 тысяч жителей (мужчин) казачьего происхождения, когда переселенцев в составе военных команд, насколько известно, едва набиралось 7 тысяч человек. Что подвигло на переселение в дикие степи чуть ли не в три раза большее число людей, без прикрытия и определенных гарантий, на каковые можно было рассчитывать, только находясь на государственной службе? Наверняка не стремление «умножить славу Российской империи», поскольку в памяти переселенцев еще были свежи раны, полученные при уничтожении русской армией родной Сечи – нужно совершенно не понимать вольнолюбивого характера «степных рыцарей», чтобы предполагать такое! Может быть, здесь нужно искать какую-то другую причину, например, экономическую, на которую указывает несколько идеализированный эпизод картины А. А. Чечина, запечатлевший группу казаков с удовлетворением пробующих на ощупь землю на берегу? – Так всем известно, что глинистую землю на Тамани трудно назвать легкой, к тому же на полуострове нет ни хорошей пресной воды, ни строительного камня. Тогда что же влекло сюда основную массу переселенцев?

После разрушения в 1775 году войсками генерала Текеллия Запорожской Сечи главной заботой разбросанного по разным землям казачьего братства стал поиск нового, пригодного для восстановления сечевого сообщества, места. Предложенные российским правительством земли между Бугом и Днестром были всем хороши, но имели один существенный для казаков недостаток – слишком близкое расположение к властному центру Российского государства. Сечевеки же не оставляли надежды на устроение своей жизни на справедливых независимых началах. Будучи приверженцами православной веры, запорожцы совершенное устройство общества всегда искали в примерах библейского и святоотеческого предания. Закономерно было бы ожидать, что и в ситуации «бездомности» казаки тоже обратятся за наставлением к Священному Писанию. Так оно и случилось. Выбору в пользу окраинных земель Таманского полуострова предшествовал поиск и обретение внутренней модели поведения, зашифрованной во вневременном ветхозаветном символе «шествия народа
Божьего в Землю Обетованную». Давно уже назрела необходимость рассмотреть запорожскую переселенческую эпопею конца XVIII века через призму «библейского исхода», тем более, что такое сопоставление открывает перед нами новые горизонты в изучении казачьей духовности.

Начнем с некоторых предварительных замечаний. В соответствии с ветхозаветными представлениями древних, земля, данная Богом своему народу, представляет из себя место в высшей степени драгоценное, потому что там, где «течет молоко и мед» (Исх. 3: 8), находятся две величайшие святыни богоизбранного народа: могилы предков и религиозные древности. Когда в конце XVIII века запорожские казаки просили у Екатерины II «дикий и никчемный» кусок степи у южных границ Российской империи, то они хорошо понимали, что просили, ведь для них Таманская земля была фактически «землею обета», потому что здесь сохранялись могилы их предков и была обретена святыня веры. Насколько истинно это основополагающее утверждение?

Спорные вопросы идентификации архаичных захоронений на Кубанской земле оставим археологам, но на несомненную внутреннюю связь определенного вида местных погребений с религиозными обрядами современных кубанских казаков – потомков славных запорожцев – указать не лишне. Примечательно, что в I – IX веках – времени формирования в этом регионе казачьего этноса – в самых отдаленных уголках Вольной Степи наблюдался единообразный способ захоронений, в соответствии с которым мужчину обязательно погребали с его боевым товарищем – конем. Дальнейшая христианизация казачьего народа привела к существенным изменениям этого обряда, но и до настоящего времени конь занимает в погребальном обряде казаков важное место; в похоронной процессии лошадь, покрытая буркой умершего, обязательно следует за гробом – как было в случае с проводами в последний путь известного на Кубани казака-пассионария А. Е. Берлизова, погибшего в боях за Приднестровскую республику в 1992 году.

Почти невероятной выглядит и гипотеза, напрямую связывающая одну из величайших святынь православного мира с историческими предками казаков. Если бы не ее казачье происхождение, о ней, может, и не стоило бы говорить. Однако в нашем исследовании казачьи источники, какими бы «ненаучными» они не казались, имеют первостепенное значение, поскольку, обнаруживая принципиально иной вид объективности «о себе и для себя», говорят о главном – о своих идеалах. Когда в 858 году, в ответ на частную инициативу – просьбу некоей христианской части населения Хазарского каганата прислать к ним переводчиков богослужебных книг, византийский император Михаил III послал на побережье Меотийского моря миссионерскую группу, в состав которой входили известные ученые Константин и Мефодий, то последние, как известно, обнаружили на месте язык казарославянский, выполняющий функцию языка межнационального общения. Есть основания считать, что знаменитая «кириллица» была завершена именно здесь, на материале этого языка. На это, кстати, косвенно указывал один из первых русских историков В. Н. Татищев, говоря, что Кирилл прежде всего изъяснял христианство казарам и «для них буквы сложил», а болгарам и моравам передал их позднее. Развивая доказательную базу необычной теории, самобытный историк- «казакиец» Г. В. Губарев прямо утверждал, что церковно-славянский алфавит ни что иное как графический слепок с разговорного языка праказаков.

Сопоставляя особенности современных диалектов в регионах с казачьим населением с грамматическими формами церковно- славянского языка, автор, в частности, писал: «У Донских казаков, как некий реликт, сохранилось отсутствие грамматического среднего рода. Был ли он когда-либо в основной казачьей речи, выяснить невозможно. Невозможно также отыскать точное указание по вопросу, имела ли древняя речь Сакулатов (одно из племен предков казаков – примеч. наше) отчетливые формы среднего рода. В церковно-славянском они обычны, хотя и носят оттенок искусственности: несколько отличаясь в начертании от женского рода, они почти всегда подобны ему в звучании. Например, в литургических возгласах «И всех и вся» или «Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся», «вся», «Твоя» надо понимать как род средний – «все», «Твое», а слышится род женский. Так же точно и в псалмах: «врази мои помышляху злая мне», «ищучи злая мне», вместо «злое мне». Средний род «оружие» употребляется с женским родом прилагательного («оружие златая») или во множественном числе «оружия», хотя такую форму можно понимать как именительный падеж женского рода (Губарев Г.В. У истоков речи. Издание Казачье-Американского народного союза. США, Провиденс, Р.Айл, 1977.С. 50–51.).

Конечно, переселявшиеся в 1792 году на Тамань запорожцы, если брать каждого в отдельности, обо всем этом имели весьма смутное понимание, однако коллективный разум народа, воплощенный в исторических песнях, образцах материальной культуры и особенно в думах «письменных» казаков-самородков, конечно, обладал этим знанием и дорожил им. Последний образчик казачьего самосознания – словесное свидетельство горячей любви к древней земле своего народа уже упоминаемого нами потомка запорожских казаков Г. В. Губарева тому весомое подтверждение: «Прародиной казаков, землею их Отцов в точном значении этого слова, следует считать Северо-Кавказскую равнину, Приазовье и берега Дона. Эта земля, в защиту которой пролито море казачьей крови, земля, впитавшая потоки знойного пота долгих трудовых дней, земля, насыщенная духом ушедших в вечность казачьих поколений, где сам чернозем, кажется, ни что иное как возвратившаяся в прах казачья жизнь. Эта земля, к которой всегда стремилась казачья мысль из далекой чужбины; земля, которая призывала к себе детей своих изгнанников, даже народившихся далеко от родной степи» (Губарев Г.В. Книга о казаках. Па-
риж: Изд-во газеты «Казак». 1957. С. 15.).

С землею своих предков, с землею обета или «присуда», как говорили донские казаки, подразумевая безвозмездное получение этой земли от Самого Бога, было тесно связано и другое основополагающее понятие христианского вероучения «новой земли» (Откр. 21: 1), будущего Рая, который еще предстоит найти и который уже даром не дается, но «нудится», завоевывается.

Мало кто из историков задавался вопросом, почему запорожцы, прося у Екатерины II себе в награду кубанские земли считали их придатком, окрестностями «Фанагорийского острова», который в сотни раз был меньше самих этих земель. Оказывается, в казачьей «географии Рая» острову всегда отводилась особая роль. Так, для древней казачьей столицы в степях Подонья, известной под названием станицы Старочеркасской, был выбран труднодоступный остров на реке Дон, а центр Запорожского Низового войска одно время помещался на острове Базувлук, в иные времена – на острове Хортица. Главным мотивом при выборе места была не столько безопасность, сколько верность представлениям казаков об идеальном поселении, восходящем к библейскому образу Рая. Поскольку Рай, как место, где пребывает Бог, отделен от мира, на земле ему может соответствовать только обособленный удел, наподобие окруженного со всех сторон водой острова. Примечательно, что, имея все видимые признаки полуострова, Таманский участок суши на момент переселения именуется запорожцами «островом». Объяснить это можно при условии предположения, что казакам были доступны определенные знания, сохранившиеся с очень древних времен. Действительно, древним жителям Таманского полуострова было присуще убеждение, что они живут на острове. Правда, в действительности это была лишь иллюзия, но зато какая! Уже само желание отделить Тамань от всего мира водной гладью говорило о беспрецедентном накале религиозных мечтаний аборигенов – предков казаков. Впрочем, оснований к таким убеждениям было достаточно. Оказывается, во времена Тьмутараканской государственности Таманский полуостров отделяли от материка два судоходных русла дельты реки Кубань. Одно из них выходило к Темрюку и впадало в Азовское море, а другое, отсекая полуостров в направлении Кизилташского лимана, впадало в Черное море. Эта водная дуга отделяла Тамань от остальной суши и создавала из нее своего рода остров. В ненастное зимнее время оба протока вместе представляли кораблям возможность проходить из Черного моря в Азовское, минуя опасный Керченский пролив. В своем знаменитом труде «Об управлении империей» Константин Багрянородный упоминает этот водный путь, замечая, что местные жители называют дугу словом «Укрух». Если к сказанному добавить, что за водной преградой реки Кубань начинались огромные пространства непроходимых азово-черноморских плавней, то таманскую землю вполне можно было бы считать «сокрытым островом», «райским углом», находившимся, с точки зрения исповедовавших христианство греков-понтийцев и киевских славян, на самом краю земли.

По представлениям древних горловина Керченского пролива вообще была местом сакральным, ведь здесь проходила граница между Европой и Азией. Нужно ли удивляться, что в некоторых ранних памятниках христианской письменности, упоминающих о местонахождении райских земель, можно обнаружить любопытные подробности, совпадающие с характерными природными особенностями Таманского полуострова.

Не в Тмутараканских ли пределах следует искать подлинных творцов любимого на Руси апокрифа «Агапиево сказание», текст которого был известен еще с 12 века? Вот его краткое содержание. Некий монах по имени Агапий, с отрочества подвизавшийся в посте и молитве, просит Бога открыть ему цель христианского подвижничества. В ответ Господь переносит его в удивительное место, в котором Агапий узнает Рай. Все здесь чудно – невиданные деревья, изобилие плодов и ягод. На прощанье подвижник получает «укрух» (кусок) райского хлеба, который оказывается сказочно бесконечным – Агапий, вернувшись домой, кормит частями этого хлеба бедных людей, а хлеб снова восстанавливается до прежнего объема. Как не услышать здесь внутренней переклички между ключевым словом в тексте апокрифа и древнейшим топонимом казачьего края! «Укрух» водной дуги, отделявшей «Фанагорийский остров» от материковой части Кубани, точно легендарный «укрух» неизбывного хлеба был в действительности сказочно богат природными ресурсами, оскудения которым, казалось, никогда не будет.

Заслуживает внимания и другой древний памятник славянской письменности «Поучение Владимира Мономаха» (определенной части грамотных запорожцев, прежде всего выпускникам Киево-Могильянской академии, это произведение, несомненно, было хорошо знакомо), в котором содержится важное, в контексте данного исследования, определение географии райского места. Оказывается «Рай», с точки зрения жителя холодной среднеевропейской равнины, – это та далекая земля, куда улетают зимовать птицы. Таким местом перевалочной базы или даже зимовки для многих видов водоплавающих птиц являются и по сей день, как известно, приазовские плавни…

Приведенные выше данные историко- географических сопоставлений, говорящих о давних связях запорожцев с Кубанской землей и особых надеждах, связанных с нею, были бы менее убедительными, не укажи мы, в завершение, на принципиально иной, теперь уже психологический фактор некоего волевого устремления в поиске справедливой и совершенной жизни, всегда присутствовавшего в самом казачьем народе. Подобные «хилиастические» инициативы, исходившие от российского казачества, в разное время сами по себе весьма показательны и должны быть признаны необходимым материалом в деле изучения казачьей религиозности, причем важное место здесь всегда будет занимать «Таманская утопия». Приходится сожалеть, что до сих пор не написана история заселения престарелыми казаками-запорожцами Свято-Ильинского u1089 скита на святой горе Афон, не осуществлен подсчет и не осмыслено процентное соотношение казаков в государственных экспедициях по освоению новых земель от Ермака до Дежнева включительно или не выявлены подлинные мотивы грандиозного, но не состоявшегося похода Войска Донского в далекую сказочную Индию. Все это – звенья одной цепи, крайним и в то же время отнюдь не последним эпизодом в которой была следующая, для нас важная история. В 1898 году Уральское казачье войско выделило около трех тысяч рублей на формирование экспедиции из трех человек для поисков… рая на земле. С примерным усердием казаки совершили почти кругосветное путешествие: из Одессы и Константинополя они через Иерусалим отправились в Индию, потом их путь прошел через Сингапур, Сайгон, Шанхай, Нагасаки, Владивосток в родные уральские края. Об этом писали тогда многие отечественные газеты. Никакого рая казаки не нашли, но вывод сделали иной, нежели от них ожидала прогрессивная российская общественность: ни Рая нет, а в руки он не дается по причине всеобщей греховности…

Теперь, когда нами выявлен основной мифообразующий мотив выбора запорожцами Таманской земли в качестве места окончательного водворения, самое время перейти к детальному рассмотрению посвященной этим событиям настенной росписи Св.-Ильинского храма. Размещенная на большой плоскости стены по левую руку от входа основного храмового помещения, эта фреска представляет собой вариант или, другими словами, своеобразный казачий извод изображения известной иконы Покрова Божьей Матери. Верхняя и главная часть фрески, на которой запечатлена Божья Матерь, простирающая над миром свой омофор, выдержана в строгом соответствии существующему канону, но средняя и нижняя часть иконы значительно отличается от оригинала. Вопрос правомерности иной трактовки второстепенного плана, с точки зрения законов церковной живописи, здесь имеет положительное разрешение. Известно, что в Запорожской Сечи была написана икона Покрова Божьей Матери, на которой второй план u1103 являлся не вполне «каноничным», – под омофором Царицы Небесной иконописец изобразил всю громаду Запорожского войска: от атаманов до голытьбы включительно. Эта икона, перед которой молилось не одно поколение «степных лыцарей», считалась важнейшей святыней Войска. Опираясь на принцип исторической аналогии, живописцы Свято-Ильинского храма города Краснодара воспроизвели на современной фреске другой эпизод упоминаемого выше Запорожского братства – его переселение в начале девяностых годов XVIII века на Кубань.

В отличие от упоминаемых прежде исторических картин художников Чечина и Квашуры, основная идея которых, развиваясь на горизонтальной плоскости живописного полотна, свидетельствовала о приоритете материалистического истолкования этих событий, фресковая композиция «Покровительство взыскующим Божьего Града» Свято-Ильинского храма имеет принципиально иной вектор развертывания на плоскости. Изображение размещается на большой вертикальной стене, что соответствует внутреннему закону построения произведений духовного характера, ведь в иконе раскрытие содержания идет не слева направо, а снизу вверх.

Воспроизведенная посредством красок в левом нижнем углу фрески войсковая флотилия у берегов Таманской земли знаменует начальный этап освоения запорожцами кубанских просторов.

Судьбе угодно было, чтобы казаки вернулись на место, где когда-то зародилась их этническая общность в семье воинственных народов древнего Боспорского царства. Как и в те древние времена, коих символом можно считать местную монету с изображением сторожевой собаки, назначение которой виделось в тревожном лае в случае вступления неприятеля в пределы Священной Империи, казаки-переселенцы времен Екатерины II силою обстоятельств были призваны выполнять ту же самую
охранную миссию, утешаясь отчасти судьбоносной мудростью поговорки: «Служба казачья, что жизнь собачья».

В этот, обремененный переселенческими заботами, период времени намечается явный всплеск религиозной активности казачьих масс. Война с Турцией закончена, непосредственной надобности для России в Черноморском казачьем войске уже нет, а память, связанная с неудобствами взаимодействия централизованной власти с казачьей автономией, еще очень сильна. В этой ситуации одних человеческих усилий для сохранения идеала запорожского общежития было недостаточно – так в среде обеспокоенных своей дальнейшей судьбой казаков явилась усиленная потребность в молитве, в обращении к «Подателю всяческих» – Богу. Удивительное впечатление вызывают первые шаги переселенцев, словно бы через их действия выражалась нарочито воля Божья, так промыслительны и грандиозны оказывались их последствия. Взять само передвижение военизированных отрядов, каковое вдруг превратилось в народное переселение, масштабы которого поражали не только летописцев-современников, но и историков более позднего времени. Вот что писал о переселении запорожцев на новые земли в своем фундаментальном труде по истории Кубанского казачьего войска Ф. А. Щербина: «В русской истории, строго говоря, не было еще случая подобных массовых переселений. В свое время массами переселялись на окраины новгородские ушкуйники, позже уходили отрядами служилые люди, собиралась в таборы и ватаги вольница, пополнявшая ряды казачества, передвигались в другие места целыми общинами раскольники, бросали толпами родину беглые крепостные крестьяне и т. п., но все это были лишь незначительные группы населения, оторванные от целого части. Не то представляло собою Черноморское войско как по численности, доходившей до 17 000 душ одного мужского пола, так и в особенности по своей организации. Это была не случайно возникшая дружина или скопище вольницы, искавшая новых мест, а целое казачье войско. Хотя оно образовалось и с разрешения русского правительства, но было скомпоновано самими казаками по образцу Запорожской Сечи, со всеми отличительными особенностями ея организации, и несло уже в таком виде в течение нескольких лет военную службу во время последней Русско-Турецкой войны. У Черноморского войска, поэтому, оказались своя гребная флотилия, своя артиллерия, свои полки, пешие команды, свое духовенство с походной церковью, свой архив, своя администрация и вообще много такого, что свойственно целым организованным частям государства, обособленным в самостоятельные единицы провинциям» (Щербина Ф.А. История Кубанского казачьего войска. Екатеринодар: Типография Кубанского Областного Правления, 1910. Т.1. С.510 – 511.).

Не чувствовать вмешательства Высших Сил в свою судьбу участники этих эпических событий просто не могли. На каждом шагу внимательный обнаруживал священные символы, вопрошающий – откровение. К сожалению, письменные свидетельства того времени не сохранились в полном объеме, и потому ключевое понятие – осознание, определяющее духовную сущность переселенческой эпопеи как кальки Библейского Исхода, не вошло в мировоззренческий актив последующих поколений казачьих историков. Разве что самые чуткие, например, выше поименованный Федор Щербина, будучи переселенцем в третьем поколении и невольным хранителем дедовской памяти, всякий раз, говоря о Кубанской земле, охотно использовал в качестве синонима и другое выражение – «земля обетованная» (В главах, описывающих подготовку и переселение запорожцев на Кубань уже упоминаемого нами исторического труда, он употребляет слово «обетованная» трижды, никак его при этом не комментируя.) Очевидно, что в его время этот образ еще был настолько «адресным», что не нуждался в особом толковании. Действительно, чтобы добиться Божьего одобрения и через то успешного завершения начатого дела, переселенцы предприняли все, чтобы заново прочесть, нет – пережить каждым своим шагом основные события, запечатленные в известном тексте Священного Писания. Количество почти буквальных соответствий в начальных этапах кубанской эпопеи и Библии впечатляет, делая совершенно несерьезным допущение о простом совпадении. Можно с уверенностью утверждать, что в руках у первопроходцев были не только
географические карты, но Священное Писание, раскрытое на описании земли, дарованной народу Божьему по обету.

Выявим основные ветхозаветные соответствия в книгах «Исход» и «Числа» важнейшим событиям Кубанской переселенческой летописи, воспроизведенной в хронологическом порядке.

Прежде чем по приговору Войсковой рады отправить в Санкт-Петербург войскового судью Антона Головатого с прошением к императрице Екатерине II о выдаче владельческого документа на Кубанские земли, черноморцы, как о том сообщают историки, командировали войскового есаула Мокия Гулика с особой командой на Тамань с целью произвести разведку новых земель и составить их подробное описание.

Этот эпизод Кубанской истории зеркально повторяет Библейские события, предваряющие вхождение израильского народа в переделы Земли Обетованной. «И сказал Господь Моисею, говоря: пошли от себя людей, чтобы они высмотрели землю Ханаанскую, которую Я даю сынам Израилевым; по одному человеку от колена отцов их пошлите, главных из них» (Числа.13: 2–4).

Далее в Библии сообщается, что весь народ израильский с нетерпением и надеждой ждал от посланных разведчиков достоверной информации о конечном пункте их путешествия, чтобы определиться в главном – предпринимать переселение или нет. Ответ был благоприятным: «...и говорили: мы ходили в землю, в которую ты послал нас; в ней подлинно течет молоко и мед» (Числа. 13: 28) – «Было же это ко времени созревания винограда» (Числа. 13: 21).

С не меньшим напряжением ждали заключительного сообщения приготовившиеся к походу бывшие сечевики, многие из которых хотя и бывали ранее на Таманском полуострове, но далее вверх по реке Кубани не ходили. Ответ превзошел все ожидания. В рапорте Мокия Гулика в кош от 15 июня 1792 года сообщалось: «Объехавшая мною земля от самого Черного Протока, где Копыл до написанных в инструкции речек имеет так способна, что для поселения, хлебопашества, скотоводства, сенокосов, рыбных ловлей и прочему лучше быть не можно» (Дмитренко И. И. Сборник исторических материалов по истории Кубанского казачьего войска. Спб., 1896. Т. 3. С. 475.). Тут можно добавить: «Было же это ко времени созревания винограда» (Числа. 13: 21).

Ближайшей к изображению казачьей флотилии на фреске «Покровительство взыскующим Божьего Града» воспроизведена сцена богослужения под открытым небом. Мыслится, как в боевом построении казаки принимают команду «На молитву» и становятся на колени. В центре утверждается походная церковь – телега, покрытая парусиновой палаткой. Звучит общественная молитва благодарственного характера по случаю вступления во владение дарственной землей.

По всему выходило, что это был тот самый край, о котором говорилось в народных легендах. Вспоминался сказочно богатый Укрух, кусок земли, окруженный водами, располагавшийся где-то в той стороне и напоминающий собою неубывающий каравай из агапиева райского видения, у которого всякий мог насытиться и обрести покой. Теперь оставалось ждать высочайшего подтверждения на право владения этой, пока еще никем не оцененной земли, благо, что лучшие переговорщики войска давно уже вели в Санкт-Петербурге работу в этом направлении. К возвращению Антона Головатого с жалованной грамотой вся запорожская громада готовилась с особой тщательностью.

15 августа 1792 года казачьи депутаты прибыли в Днестровский кош с долгожданным документом и высочайшими дарами, среди которых нам хотелось бы особо выделить хлеб-соль «на новоселье» – серебряное блюдо с караваем белого хлеба на нем и стопку с солью искусной работы по вызолоченному серебру. Очень возможно, что этот подарок выпросили сами запорожцы: зачем – становится понятным при знакомстве с разработанным в войске особым церемониалом встречи послов.

Уникальное действо, иначе его и не назовешь, многое объясняет в поведении, надеждах и настрое казачьей массы перед вступлением во владение кубанской собственностью. «По окончании молебна в войсковой церкви старшины несли на блюде хлеб-соль и монаршие грамоты в дом Кошового в препровождении булав, знамен и значков, за ними следовал Кошовой и Судья с старшинами. Там пожалованный хлеб разделили на части: одна для вечного помятствования положена в войсковой церкви, вторая отправлена на Тамань к войску, во флотилии служащему (флот выдвинулся несколько ранее прибытия депутатов в ставку, – примечание наше), третья разделена на полки при коше, четвертая поставлена была у Кошового на столе, где старшины оной после горилки закусывали. Остаток довольный от части сей последней несен был с таким же препровождением в дом Войскового Судьи, где приготовлен был для почетнейших обеденный стол. Прочие же старшины и часть духовенства остались обедать в доме Кошового, а для полковников и прочих казаков недалеко от церкви приготовлены были пять больших столов на зеленой траве, куда принесли под значками данный им монарший хлеб, пили горилку, оным закусывали, и за обедом ту ж горилку повторяючи за здоровье Всемилостивейшей монархини, палили из мелкого ружья...» (Дмитренко И. И. Сборник исторических материалов по истории Кубанского казачьего войска. Спб., 1896. Т. 3. С. 501.).

Это, насколько известно, никогда не воспроизводимое в исторической литературе описание эпизода из жизни казаков- переселенцев позволяет нам восстановить очень важное звено в цепи точных, почти магических повторений текста книги «Чисел» – этого «диариуша» странствий гонимого народа в Святую Землю. «И сказал Господь Моисею говоря: объяви сынам Израилевым и скажи им: когда вы войдете в землю, в которую Я введу вас, и будете есть хлеб той земли, то возносите возношение Господу; от начатков теста вашего лепешку возносите в возношение; возносите ее так, как возношение с гумна; от начатков теста вашего отдавайте в возношение Господу в роды ваши» (Числа. 15: 17–21).

Вслед за первым потоком служивых черноморцев, которым посчастливилось прибыть к берегам Тамани, на казенной казачьей флотилии на Кубань устремилась беднейшая часть казачества – серома. По самым скромным подсчетам она составляла до 30% переселенцев. О переходе на Кубань этой категории казаков историки сообщают очень мало. Не располагая серьезными плавсредствами, чтобы добраться на новое место кратчайшим путем, малоимущая часть черноморцев также не могла рассчитывать на успех в долгом сухопутном путешествии вокруг Азовской акватории, поскольку денег на приобретение транспорта у них явно не хватало. Но зато у них была крепкая вера в то, что Господь не оставит их без помощи в таком важном деле, как не оставил Он народ Божий по выходе из Египта.

В сознании самой бедной и набожной части Черноморского казачества факт почти полного совпадения в названии описанного в Библии водного препятствия (Чермное море), через которое израильтяне перешли «как по суху», и моря в южных пределах Российского государства, конечно же, был очень значимым. Огромная масса казаков, собравшихся на Крымском берегу Керченского пролива, видела в дымке очертания Таманского полуострова, но, не имея возможности переправиться на другой берег, молилась и ждала Божьего чуда, о котором в Библии говорилось следующее: «...и гнал Господь море сильным восточным ветром всю ночь и сделал море сушею; и расступились воды. И пошли сыны Израилевы среди моря по суше: воды же были им стеною по правую и по левую сторону» (Исход. 14:21–22). Для тех, кто собрался в 1792 году на берегу Керченского, или, как говорили в ту пору, Еникольского, пролива, не нужно было объяснять, что означают слова Священного Писания: «...воды же были им стеною по правую и по левую сторону», – очевидно, что справа была масса Черного моря, а слева – Азовского.

Но была ли возможность пройти по дну их разделяющего пролива? Оказывается, что во времена исхода запорожцев на Тамань Керченский пролив многим отличался от нынешнего. По утверждению Палласа, путешествовавшего в этих местах в 1794 году, пролив близ оконечности Северной косы (Чушки) островами, от него идущими, так суживался, что составлял около трех верст. Эти мелководные пространства служили местом отдыха для скота, который спасался здесь от докучливых мух и иногда даже переходил на противоположную сторону пролива. Восемьдесят лет спустя К. Герц в географическом описании Таманского полуострова писал: «В двух местах, около восточного берега Северной косы и близ станицы Сенной, в море... видны бывают, при низком уровне стояния воды, колонны какого-то здания, ныне покрытого водою. Есть предание, по крайней мере о первом месте, что это древний языческий храм. Говорят, что лет сорок тому назад Южная коса (Тузла) представляла полосу земли, по которой можно было пройти с одного конца на другой, не замочив ног; ныне она состоит из соединенных небольших островов, лежащих в одном направлении. Охотник должен проходить по колено в воде пространства, отделяющего один остров от другого» (Герц К. Археологическая топография Таманского полуострова. М, 1870. С. 39).

Как видим, возможность перехода казаков с помощью подручных плавсредств на восточный берег Керченского пролива была вполне достоверной, правда, чтобы эта возможность реализовалась, необходимо было произойти некоему чуду. Жители тех мест знают, что в иные годы осень здесь бывает такой засушливой, ветреной, что вода точно вытесняется из залива, обнажая сокрытые до времени мели. В 1792 году казакам лишь нужно было правильно выбрать время перехода, молиться и ждать соответствующих погодных условий. Именно этим могут быть объяснены странные сроки переселения запорожцев на Тамань – не в середине лета, когда удобнее всего было бы заниматься строительством зимнего жилья, а осенью, когда для этого почти не оставалось времени, зато для основной массы бедных переселенцев открывалась удивительная возможность из Крыма напрямую перебраться по мелководью на Таманскую землю.

К сожалению, из тысяч стихийно перебиравшихся на Тамань таким способом казаков на сегодняшний день только команда полковника К. Кордовского может иметь документальное подтверждение. Мы знаем, что на полуостров он прибыл из Керчи, когда войсковая флотилия со всеми транспортными судами уже давно стояла на ремонте в лиманах при Тамани, в обязанности же его входила доставка на Кубань всего войскового стада. Понятно, что не имея крупнокаботажных судов, он мог выполнить эту задачу, только решившись на перегон скота через залив «яко по суху», т.е. своим ходом.

Если мысленно вновь обратиться к настенной композиции «Покровительство взыскующим Божьего Града» и перевести взгляд в правую часть повыше, то обзору предстанет группа всадников, один из которых держит свиток в руках – географическую карту, необходимую переселенцам в их передвижении по новым землям.

В 34 главе книги «Чисел» имеется подробное описание земель, полученных в удел народом израильским. Эта древнейшая землевладельческая опись с большой долей вероятности стала идеальным прообразом для составления первоначального реестра войсковых владений на Кубани.

«И сказал Господь Моисею, говоря: дай повеление сынам Израилевым и скажи им: когда войдете в землю Ханаанскую, то вот земля, которая достанется вам в удел, земля Ханаанская с ея границами: южная сторона будет у вас от пустыни Син, подле Едома, и пойдет у вас южная граница от конца Соленого моря с востока, и направится граница на юг к возвышенности Акравима и пойдет через Син, и будут выступы ея на юг к Кадес-Варни, оттуда пойдет к Гацар-Аддару и пройдет через Ацмон; от Ацмона направится граница к потоку Египетскому, и будут выступы ея к морю; а границею западною будет у вас великое море: это будет у вас граница к западу; к северу же будет у вас граница: от великого моря проведите ее к горе Ор, от горы Ор проведите к Емафу, и будут выступы границы к Цедаду; оттуда пойдет граница к Цифрону, и выступы ея будут к Гацар-Енану: это будет у вас граница северная; границу восточную проведите себе от Гацар-Енана к Шефаму, от Шефама пойдет граница к Рибле, с восточной стороны Аина, потом пойдет граница и коснется берегов моря Киннереф с восточной стороны; и пойдет граница к Иордану, и будут выступы ея к Соленому морю. Это будет земля ваша по границам ея со всех сторон» (Числа. 34: 1–12).

Сравнение с монаршей грамотой от 30 июня 1792 года, определяющей пределы дарованной черноморцам земли, обнаруживает много общего как в патриархальной стилистике, так, в большей мере, и в прикладном назначении этих двух текстов. Императрица жаловала казакам в «вечное владение» землю в следующих границах – «Состоящий в области Таврической остров Фанагорию со всей землей, лежащею на правой стороне реки Кубани от устья ея к Усть-Лабинскому редуту, так, чтобы с одной стороны река Кубань, с другой же Азовское море до Ейского городка служила границею Войсковой земли».

Как и в ветхозаветном перечне дарованных народу Божьему территорий (восточное Заиорданье, не будучи четко прописано в списке, было занято коленами Рувима, Гада и Манассии в результате практического раздела с личного разрешения Моисея), так и в адресованном Войску документе подробно не была указана линия разграничения с землями Донского войска.

Насколько Кубанская земля оказалась дорогой для черноморцев, показал процесс ее межевания: переселенцы приступили к разделу с такой дотошностью, точно страшились в случае даже небольшой погрешности нанести Подателю Всяческих личное оскорбление. В случившемся конфликте по поводу спорных земель у Усть-Лабинского редута исполнявший на тот момент обязанности атамана Войска, войсковой судья Антон Головатый, бесстрашно спорил не только с командующим Кавказской линией графом Гудовичем, но и имел дерзость не соглашаться с всесильным вельможей графом Платоном Зубовым!

В конце концов размежевание, от Войска порученное депутатам полковникам Гулику, Кордовскому и Письменному, было завершено. «Депутаты эти, как значится из донесений их войсковому правительству, совместно с таковыми же от Кавказского наместничества начали межу от указанного выше пункта на Кубани 16 июня и шли далее 17 и 18 числа 24,5 версты прямой линией до речки Кирпилей и, перейдя ее, поворотили вправо на устье речки Камышеватой (18 число Воскресенье); 19, 20, 21, 22, 23 (24 Воскресенье) и 25 числа велась межа от реки Кирпилей, как сказано, в правую сторону, прямой линиею в З версты и 200 сажен через речки Малый и Великий Бейсуги, по прямой вершине Бейсужка и Челбас, повыше армейской дороги, а 26 июня определен в старую заставу вправо поворот; от этого поворота, сделанного того числа при речке Челбасы 26 (27, 28, 29 высокоторжественные дни) и 30 июня (1 июля Воскресенье), 2 и 3 июля шла межа прямою линиею через речки Тихенькую, Терновку до старой заставы 57 верст. Перейдя дорогу, лежащую от г. Черкесска до крепости Кавказского наместничества на 175 сажен, сделали вправо к границам Войска Донского поворот, от которого того же 4 июля и следующего 5 числа пройдено через реку Ею степью, вершинами оной и Среднего Егорлыка прямою линиею 41 верста, а 6 числа в полдень на левом берегу Среднего Егорлыка примкнута к границам Войска Донского. Здесь присоединились к Черноморским и Кавказским депутатам таковые от донских казаков и совместно продолжали межевую линию через реку Куча-Ею вниз правым берегом до устья оной и, таким образом, размежевание Черноморской войсковой территории с землями Кавказской области и Войска Донского окончено» (Короленко П. П. Территория кубанских казаков. Без выходных данных. С. 227-228. Единица хранения в КМЗ КМ – 5215/1588, ПИК - 1727.).

Как и библейский текст с описанием границ Земли Обетованной, незыблемый характер которого определялся вхождением его в состав Вечной Книги, опись земель кубанских казаков — этой важнейшей святыни Войска, имела также непреложное значение, материализуемое в череде Высочайших подтверждений — дарственных грамот на право вечного владения этой землей от Екатерины II до Николая II включительно.

Бесспорным свидетельством прямого влияния библейской мифологемы Земли Обетованной на первоначальное обустройство черноморцев на новой земле может служить пример решения казаками щепетильного вопроса справедливого распределения этих территорий между куренными поселениями. Поскольку в обмен на получение войсковых земель черноморцы взяли на себя обязанности несения пограничной службы, расположение населенных пунктов не могло сообразоваться только с удобствами местности. Кому-то надлежало поселиться на самой границе войсковых земель, а кому-то и в труднопроходимых плавнях. Едва ли даже очень уважаемые представители правления Войска смогли бы в этой ситуации избежать казачьего недовольства и ропота.

Однако, как свидетельствует предание, определение места жительства для переселенцев прошло очень спокойно. 15 февраля 1794 года было «принято решение к имеющимся в войске тридцати восьми куреням прибавить еще два — Екатерининский и Березанский, места им под поселения на войсковой территории определить жеребьевкой. 21 марта 1794 года ведомость, «где которому куреню назначено под поселение место», была составлена, а в октябре того же года утвержден план, по которому следовало производить разбивку куренных селений» (Материалы к летописи «Екатеринодар – Краснодар». Краснодарское книжное издательство, 1993. С. 24.).

Намерение разрешить проблему с помощью жребия оказалось вполне органичным для казачьего сознания, сформированного на библейских параллелях и сравнениях, ведь именно в Библии имеется точное описание и подобной ситуации, в которой оказались когда-то люди, и подобного решения, принятого ими к исполнению: «И сказал Господь Моисею, говоря: сим в удел должно разделить землю по числу имен; кто многочисленнее, тем дай удел более; а кто малочисленнее, тем дай удел менее: каждому должно дать удел соразмерно с числом вошедших в исчисление; по жребию должно разделить землю, по именам колен отцов их должны они получить уделы; по жребию должно разделить им уделы их, как многочисленным, так и малочисленным» (Числа. 26: 52–56). К сожалению, история не сохранила нам документов о том, как именно происходила жеребьевка участков в Черноморском войске. Думается, что это было на молебне в походной церкви, когда атаманы сорока куреней подходили и тянули из запорожской папахи по очереди записки с названием удела будущего поселения. Обидам не было места, ведь «в полу бросается жребий, но все решение его от Господа» (Притч. 16: 33).

Завершающим этапом важного переселения народа израильского в Землю Обетованную справедливо считается перепись всех, кому удалось преодолеть разнообразные трудности и невзгоды на этом нелегком пути. «И сказал Господь Моисею в пустыне Синайской, в скинии собрания, в первый день второго месяца, во второй год по выходе их из земли Египетской, говоря: исчислите все общество сынов израилевых по родам их, по семействам их, по числу имен всех мужского рода поголовно…» (Числа. 1: 1–3). В соответствии с неформальной логикой действий по освоению библейских пространств, войсковое правительство посчитало необходимым по завершении переселения издать распоряжении о проведении всеобщей переписи казаков, оказавшихся на новой земле. 28 октября 1793 года в особом ордере есаулу А. Миргородскому Чепега предписывал провести «всем переселившимся старшинам и казакам вернейшей переписи… смотря при том наипрележнейше ни одной души без записки в книгу не пропустить» (Первая перепись казаков – переселенцев на Кубань в конце XVIII века. Краснодар, 2006. С. 16.). В следующем году, по истечении пяти месяцев с момента получения атаманского распоряжения, эта работа была прилежно завершена.

Характерно, что список жителей града Екатеринодара делался отдельно и в отличие от куренной переписи, включавшей всех насельников Кубани – в том числе женщин и детей – вел счет только мужчин-казаков. Исключение было сделано только для трех женщин-вдов. Таким образом, в отношении Екатеринодарского (столичного) списка был полностью выдержан ветхозаветный принцип переписи исключительно мужской части богоизбранного народа («по числу имен всех мужеского рода поголовно»), как главных исполнителей Божьей воли в истории всего человечества.

Обратимся вновь к исследуемой фреске. Конной группе казаков-землепроходцев должны были бы сопутствовать картины местной природы в ее выдающихся образцах. Такое изображение находим в верхней части росписи. Величественный водный поток символизирует реальную реку, давшую название всему краю. На ее берегах церковный живописец нарисовал деревья с невиданными плодами и разнообразных редких животных. Перед нами образ будущего Рая, каким его мог себе представить казак мирного периода своей жизни – рыбак и охотник. Представить, чтобы воплотить! Насколько этот образ совпадает с библейскими пророчествами о райской жизни, ожидающей человечество в конце священной истории, нам предстоит выяснить. В качестве важнейшего признака «иной жизни» пророк Иеремия называет чудесное плодородие земли (Иер. 31: 23-26), которая даст людям столько продуктов питания, что у них отпадет необходимость в изнурительном труде. А как обстояло дело с продовольствием на Кубани?

Хотя первые годы для переселенцев были отнюдь не легкими, все же основные тяготы связывались со строительством жилья и почти не касались вопросов пропитания. Здесь как раз царило райское изобилие (если случались голодные времена, то почти всегда это были Божьи предостережения, например, в 1822 году в связи с уничтожением всех посевов пшеницы саранчой). В июне 1807 года Кубань посетил военный губернатор Новороссии Дюк де Ришелье. Река Кубань в это время широко
разлилась, и дорога из Тамани в войсковой град оказалась местами под водой. Неудобство, тем не менее, было восполнено яркими впечатлениями, которые вынес из этого путешествия высокий чиновник. Вот что его больше всего поразило: «Проехав по воде более восьмидесяти верст, видел я, что вообще по всей дороге находится рыба, которую на дороге же проезжающие убивают, и которой, судя по тому, должно быть в камышах великое множество» (Екатеринодар – Краснодар. Материалы к летописи. Краснодарское книжное издательство, 1993. С. 53.). В этом описании, может быть, большего удивления достоин не сам факт невероятного изобилия рыбы на Кубани, а, так сказать, мелкие подробности: рыбу брали не съезжая с дороги (как тут не вспомнить гоголевские вареники, которые «сами прыгают в рот»), а также то, что оную не ловили, а «убивали». Но ведь, находясь на низшей стадии развития, рыба, как известно, не умирает, а «засыпает». Употребить по отношению к рыбе глагол «убивать» можно, пожалуй, лишь в двух случаях: когда размеры ее огромны (как заяц или даже овца) или когда ее добывают способом, обычно используемым в охоте на теплокровных животных, в данном случае – копьем, «остями». Именно так и было в те благословенные времена. На всем пути следования путешественник мог наблюдать следующие картины: вот едет на повозке с сеном казак, проголодался, взял вилы и тут же, не сходя с дороги, добыл к обеду «коропа» на выбор покрупнее...

Если здесь и угадываются преувеличения, то небольшие. Вплоть до начала XX века животные ресурсы Кубанского края поражали своим изобилием. В качестве доказательства достаточно обратиться к любым другим воспоминаниям людей того, не такого уж далекого от нас, времени, например, к запискам писателя-казака с запоминающейся фамилией Горб-Кубанский, в которых он с тоской вспоминал, как они в юности ходили на перепелов, «водившихся в кубанской степи в таком количестве, что на них охотились с обычными кнутами».

Такого богатства животного мира Кубани, наверное, не могло бы быть, не будь сама земля здесь образцом плодородия. Характеризуемая старожилами как «очень расточительная», она не требовала ни для каких культур специального удобрения, все здесь шло в рост и достигало небывалых размеров. Сельскохозяйственной статистики в первые десятилетия жизни казаков на Кубани никто не вел, но нам известны достижения более позднего времени. В 1893 году в Екатеринодаре прошла устроенная Кубанским экономическим обществом выставка плодоводства, на которой были представлены дары Кубанской земли: арбузы весом в полтора пуда (24 кг), тыквы в два пуда (32 кг), свекла более 4 фунтов (2 кг) и т.д. (вот она, библейская кисть винограда, несомая не шесте двумя носильщиками как свидетельство Божьей щедрости к наследникам Земли Обетованной). Изобилие сельхозпродуктов, естественно, влияло на их цену. Все, кто посещал пределы Черноморского войска в эти годы, единодушно отмечали небывалую дешевизну натуральных товаров. Фунт говядины, например, стоил 5 копеек, фунт осетра – 7 копеек, хорошего поросенка можно было купить за 15 копеек!

Настоящим апофеозом преизбыточества стал праздник, посвященный 50-летию переселения на Кубань казаков-запорожцев, организованный Черноморским войском в 1844 году. В сценарии этого торжества была удачно реализована, как этого и следовало ожидать, идея «земного рая» в тех пределах, каковые были доступны простодушному уровню сознания черноморцев. К счастью, в подтверждение последнего мы можем привести живое свидетельство участника тех событий: «Все приготовления к празднику сделаны были за городом, в лагере. Сюда, в большую атаманскую ставку, было перенесено из атаманского дома новопожалованное знамя, еще не прибитое к древку. У порога ставки был вкопан, дулом вверх, старый чугунный единорог, которому предназначалось остаться памятником первого водружения знамени на войсковой земле. В обе стороны от атаманской ставки были складены из зеленого дерна длинные столы, за которыми щедрое угощение ожидало куренных атаманов, стариков, недорослей и закубанских гостей. На эти праздничные столы степи доставили фазанов, уток, зайцев; берега Кубани – кабанов, оленей, коз; Азовские лиманы – всех родов рыбу... Была приготовлена старинная деревянная казацкая посуда, про которую запорожцы говаривали: «Хоть з корыта, да досыта» (Попка И. Д. Черноморские казаки в их гражданском и военном быту. СПб., 1858. С. 208.). Когда читаешь это описание, естественно вспоминается библейская притча о Царствии Божьем: «Царствие Небесное подобно человеку царю, который сделал брачный пир для сына своего» (Мф. 22: 2). С другой стороны, отмечаешь своим вниманием столы, которые «складены из зеленого дерна», – это уже реалии кубанской жизни, райской в своей первозданности и изобилии...

Продолжая выявление основополагающих признаков Рая, посмотрим, имелись ли в переселенческой жизни кубанских казаков какие-либо другие соответствия этим признакам. «Взял Господь Бог человека и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его» (Быт. 2: 15). Из приведенной библейской цитаты видно, что Господь дал человеку райский удел с условием заботы о нем. Именно такое отношение к природным ресурсам с первых же дней проживания на Кубани старалась воспитать в своих подчиненных казачья старшина. Даже находясь в Персидском походе, А. Головатый проявлял беспокойство о полученной казаками земле. В письме от 31 декабря 1796 года к атаману Войска он писал: «Слова ваши, говоренные при назначении города Екатеринодара, противу Карасунской гребли, под дубом, стоящим близ вашего двора, о заведении разной рыбы и раков я не забув, а исполнил прошлого года: рыбы напустив с Кубани, а раков – привезенных с Темрюка на почтовых чрез сутки три воза; но дабы оне могли для настоящего удовольствия всем гражданам расплодиться, да еще оных и по речкам, где заставы есть, развесть, прикажите чрез городничего всем ловящим в ставу рыбу попадающихся раков возвращать в воду и... два года не истреблять» (Екатеринодар – Краснодар. Материалы к летописи. Краснодарское книжное издательство, 1993. С. 35)3. Сегодня визитная карточка Кубани – это сытный хлеб, но когда-то казакам нужно было завезти сюда зерно египетской пшеницы; сегодня одним из символов столицы края является цветущая акация, а когда-то саженцы этого полезного дерева приходилось доставлять в край из-под Харькова...

Сочетание естественных богатств кубанского края, полученных черноморцами в качестве Божьего дара в вечное и безвозмездное пользование, и тех усилий, которые переселенцы и их дети употребили на то, чтобы эта земля стала еще краше, привело уже через несколько десятков лет к удивительным результатам. Вдруг выяснилось, что особых успехов черноморцы добились в садоводстве. Тут сходство с райским уделом приобретает еще большую силу, потому что прообразом грядущего Рая всегда был собственно Едемский сад. Обустраиваясь на новых местах, казаки-переселенцы обязательно стремились украсить свои подворья разнообразным «родючим деревом» – символом Едема. «При каждом доме, богат ли он или беден, есть сад; величина и достоинство его зависит от состояния дома», – отмечал уроженец края Василий Золотаренко. Особое впечатление своими зелеными насаждениями производил на приезжающих столичный город. Н. Филиппов, посетивший Кубань в середине XIX в., например, писал: «Город Екатеринодар до того оригинален по своей наружности, что, по всей вероятности, есть единственный в своем роде. Представьте себе плоскую местность, спланированную очень правильно на прямые и широкие улицы, пересекающиеся под прямыми углами. Но кварталы между улицами наполнены густым лесом – не садами, а именно лесом, который составляют могучие густолиственные дубы с черными шероховатыми стволами и выходящими из них светло-зелеными нежными побегами, большие деревья белых акаций, сводом раскинувшие свою листву, и чаща фруктовых дерев, между которыми нет ни дорожек, ни других признаков сада, но все пространство между ними, как в дремучем лесу, поросло высокой травой и бурьяном. Под сению дерев местами выступают своими фасадами красивые сельские домики в один этаж. Крыши их состоят из правильно расположенного толстым слоем камыша, ровный обрез которого, как широкой лентой, окаймляет крышу. Стены домов выбеленные, турлучной постройки. Окна маленькие, иногда скрываются свесившимися ветвями большого дерева, растущего подле самой стены, в палисаднике. Около дома всегда большой двор с разными службами, пристройками, скирдой сена и проч., а за двором густой фруктовый лес. Местами такой лес занимает весь квартал, и только на одном углу его дом хозяина этого леса» (Екатеринодар – Краснодар. Материалы к летописи. Краснодарское книжное издательство, 1993. С. 114 – 115.). Тут невольно представляешь себе какого-нибудь екатеринодарца- «небожителя», точно «ходящим в раю во время прохлады дня» (Быт. 3: 8)!

Перед лицом Бога, чье благословение угадывалось в достойном завершении многих удивительных начинаний первых лет переселенческой жизни, черноморцы не могли не испытывать естественной радости. В свою очередь, реальность этого состояния становится для них верным доказательством того, что найденная ими Кубанская земля есть подлинно райское место, обещающее, по библейскому обетованию, совершенную радость всякому, кто окажется его счастливым насельником: «И стекутся к благостыне Господа, к пшенице и вину и елею, к агнцам и волам; и душа их будет как напоенный водою сад, и они не будут уже более томиться. Тогда девица будет веселиться в хороводе, и юноши и старцы вместе; и изменю печаль их на радость и утешу их, и обрадую их после скорби их» (Иер. 31: 12-13). В воспоминаниях кубанцев первая половина XIX в. предстает удивительным временем свершения надежд и дружеского родственного общения (многие из первых жителей г. Екатеринодара состояли, друг с другом в кровном родстве, другие – в духовном через кумовство и шаферство, третьи были в добром приятельстве как соседи или сослуживцы одних воинских подразделений – во всяком случае, в эти годы все жители кубанской столицы, сейчас это даже трудно себе представить, знали друг друга по имени!). Вспоминая о тех благословенных временах, преподаватель Екатеринодарской гимназии Иван Сбитнев, например, писал: «Прежде в Екатеринодаре проводили время в обществах, любили хорошо попить вместе с приятелями. Взаимные пособия, родство и некоторые посторонние, но близкие отношения одушевляли черноморцев чувством сердечной приязни, услужливости и искренности, и лишь только соберутся несколько семейств вместе, то и забывали свое горе. Весь город, что я говорю, – вся Черномория(!) была собранием истинных друзей, поклявшихся на взаимную защиту, хотя бы это стоило жизни...» (Там же: С. 70.). «Идя в праздник в соборную церковь и слушая напевы дивного войскового хора, – вспоминал архивариус И. И. Кияшко об атмосфере, царившей в городе в середине XIX столетия, – каждый невольно отрешался от житейских тревог и волнений... Это были минуты высокого наслаждения. Другим местом в Екатеринодаре, где можно было отдохнуть, было войсковое собрание, где играла духовая музыка, под звуки которой лихо отплясывала войсковая молодежь, а иногда и старики» (Екатеринодар – Краснодар. Материалы к летописи. Краснодарское книжное издательство, 1993. С. 116.).

Центральное место на фреске «Покровительство взыскующим Божьего Града» отведено изображению группы казаков, среди которых мы видим и детей, и женщин, склонившихся в просительном жесте благословения. Их молитвенный порыв обращен к трем святым, стоящим тут же. Художнический выбор святых не случаен. Прежде всего, это пророк Моисей, приведший свой народ в Землю Обетованную. Пройдут тысячелетия, но потребность в поиске счастливой жизни не иссякнет в людях, другие народы, среди которых казаки всегда будут занимать свое особое место, выйдут на авансцену истории. Двое других святых – это апостолы Тит и Варфоломей, в день памяти которых произошла высадка основного отряда казаков-запорожцев на Таманском полуострове. С тех пор они также являются небесными покровителями всех жителей Кубани, чьи предки когда-то пережили героическую эпопею переселения на эти земли.

Появление в культурном пространстве ветхозаветных представлений о Рае нового импульса, связанного с представителями Нового Завета, заставляет нас обратиться к идее апостольства, тесную связь с которым осознавали все переселенцы как распространители христианского учения в крае, и тому определению райской жизни, которое выводило эту мифологему на качественно иной – высший уровень. Согласно высшему этическому определению Рай – это земля, «на которой обитает правда» (2 Петр 3: 13).

Чтобы начать жизнь с «чистого листа», основной гражданский закон под названием «Порядок общей пользы» был принят на Кубани с начала нового года – буквально 1 января 1794 года. Вскоре было подготовлено «Наставление из войскового Черноморского правительства Екатеринодарскому окружному правлению», в котором нашли место предписания высоконравственного характера, весьма неожиданные для официальных российских документов того времени. В последнем, в частности, говорилось: «Буде кто определенной должности учнет ради дел требовать, или брать, или возьмет с кого плату, или подарок, или посул, или иной подкуп или взяток, доставлять яко лихоимца в правительство». «Буде кто злообычен в пьянстве, беспрерывно пьян или более времени в году пьян, нежели трезв, такого присылать в правительство для определения на воздержание». «Буде кто в общенародном месте или при благородном или выше его чином, или старше летами, или при степенных людях, или при женском поле употребит бранные или непотребные слова, с того взыскать пене, полусуточное содержание в смирительном доме и (взять) его под стражу, донеже заплатит» (Там же. С. 23.). Гласность судебного решения и неотвратимость наказания, о которых мы сегодня говорим как о недостижимом идеале в работе репрессивных органов, оказались изначально присущими народной власти казачьего края. По свидетельству Ф. А. Щербины, еще в начале 60-х годов XIX в. в центре столичного базара можно было увидеть небольшое деревянное сооружение, называемое «кобылой», предназначенное для наказания плетьми провинившихся. Можно, конечно, оспаривать совершенство подобной педагогики, но в сочетании с увещевательными методами христианского воздействия результаты получались поразительными: согласно годовому отчету за 1845 год, например, в столице края не было зарегистрировано ни одного случая убийства, грабежа, воровства и даже мошенничества!

Это было время, когда в казачьей массе господствовал своеобразный религиозный романтизм, подобный душевным настроениям неофитов первых христианских общин, стремящихся жить «в веселии и простоте сердца» (Деян. 2: 46). «Презрение богатства есть главная черта их характера», – с удивлением писал французский негоциант Карл Сикар о кубанских казаках-переселенцах. Действительно, остро чувствуя несвободу во всех ее проявлениях, черноморцы того времени избегали чрезмерно привязываться к материальным благам этого мира. За всю свою жизнь даже не рядовой человек в Войске обычно накапливал не Бог весть какое наследство. Сохранилась опись имущества есаула Костенко от 1824 года, которая может служить наглядной иллюстрацией материальных потребностей екатеринодарцев в первой четверти XIX века: «Дом жилой о двух половинах на подклете с разными пристройками, как то: сараем, ледником, поветкою и под оною погребом, с двумя к нему планами и родючими деревьями. В нем икона за стеклом в пяти лицах разного изображения – 1, без стекла разного изображения – 4; стол грушевый с цветами – 1, простой – 1, канапей – 1, ослонов с перильцами – 2, стульев простых, краскою зеленою окрашенных, – 2, столиков маленьких – 2; кровать – 1, перина – 1, подушек подголовных – 2, сундук зеленый и красный маленький; самовар – 1, чайников каменных простых – 2, чашек с блюдцами пар – 4, сахарница жестяная – 1, тарелок каменных простых – 2, штофов – 3. Кроме того, в перечне имущества упомянуты ружье, турецкая сабля, бочки, засек деревянный, окованный железом, дежки, безмен, конские сани, десять пар волов, три коровы, возы, косы, гарба чабанская – всего более чем на 3 тысячи рублей» (Екатеринодар – Краснодар. Материалы к летописи. Краснодарское книжное издательство, 1993. С. 79.). Конечно, со временем принципы нестяжательности, социальной справедливости и здесь претерпевали значительные изменения, однако именно на Кубани общинное сознание казаков довольно долго сопротивлялось всеобщим тенденциям обогащения. В качестве подтверждения можно привести беспрецедентный случай, когда в 1839 году Войсковое правление Черноморского казачьего войска, во исполнение народных пожеланий, провело ревизию общественных земель в г. Екатеринодаре и постановило изъять у наследников бывших атаманов Ф. Я. Бурсака и А.Д. Безкровного самовольно занятые за Карасуном земельные участки с лесом.

Повествование о грандиозной попытке, предпринятой бывшими запорожцами, по воссозданию райской жизни в глухом углу Российской империи было бы неполным, не коснись мы в заключение официально запрещенной для кубанцев того времени темы. Не вызывает сомнения, что для большинства переселенцев торжество правды на земле было тесно связано с возрождением вероломно разрушенной царской армией Запорожской Сечи, которая, особенно по прошествии некоторого времени, превратилась для них в миф о «Золотом веке» казачьей государственности. Первые же действия казаков на Кубани обнаруживают не только библейские соответствия, но и исторические аналогии со знаменитой Сечью. Достаточно сказать, что при закладке войскового града черноморцы постарались, чтобы их столица максимально соответствовала своему прототипу на Днепре. «По примеру Запорожского войска в Екатеринодарской крепости построены были курени для помещения куренных атаманов и бездомного товариства» (Е. Фелицын). Состав лиц первого войскового правительства Черноморского войска также зеркально повторял должностную иерархию сечевой старшины.

Несмотря на то что российское правительство всячески боролось с подобными устремлениями, социальный идеал Запорожской Сечи еще долго оставался на Кубани привлекательным. Заведующий Кубанским этнографическим музеем К. Т. Живило вспоминал, что детство его прошло в «Сичи» – так все именовали детскую певческую школу знаменитого Кубанского казачьего хора. В нее отбирали способных казачат-сирот. Больше всего мальчика поразила строгая дисциплина: «Всякий певчий, поступивший днем раньше, считался для новичка «старшим», и младшие слушались старших во всем». В 1846 году в войсковой типографии было отпечатано фундаментальное исследование певца сечевой жизни А. О. Скальковского «История Новой Сечи, или последнего Коша Запорожского» в 3-х томах. Особым распоряжением кубанского правительства книги продавались в войске по льготной цене. У этой, чисто казачьей, идеи райского благоустроения жизни на земле по сечевому образцу на Кубани еще в шестидесятых годах XIX века было немало последователей, среди которых фигура войскового атамана и писателя Якова Герасимовича Кухаренко, безусловно, занимала самое видное место.

Справедливо считается, что литературное творчество Я. Г. Кухаренко положило начало собственно кубанской литературе. Однако когда знакомишься с исследовательскими работами, посвященными этому писателю, то замечаешь, что высокая характеристика его деятельности определяется, в основном, одним очевидным фактом: на Кубани он был первым. Что же касается содержания творчества Я. Г. Кухаренко, то оценивалось оно на удивление скромно – собрание этнографических очерков и пьес. На самом деле именно в этнографичности и заключалось главное достоинство его произведений, смысл которых был в том, чтобы изучить и «законсервировать» уходящий тип сечевой государственности «до лучших времен». Но это было еще не все. В таких филологических работах, как «Сирота-язык», «Запорожский аркуш» и, особенно, «Чабанский словарь», писатель подошел к необходимости решения еще более важной мифотворческой задачи – созданию словаря казачьего языка, ибо что представлял собой «Чабанский словарь», как не завуалированный набросок словаря Казачьего – в скобках: «Кто хранит язык свой – хранит душу» (Пр. 21: 23)!

В период атаманства Я. Г. Кухаренко на Кубани происходили удивительные процессы. Вместе с переселением в край казаков-черноморцев сюда переместился и центр пассионарной активности народных масс, стремившихся к вольной жизни. Нужно ли удивляться, что именно здесь пересеклись интересы двух виднейших деятелей национального возрождения: казачьего – в лице Я. Г. Кухаренко, и украинского – в лице Т. Г. Шевченко. «Шевченко особенно интересовался земляками из Черномории, которая в тогдашнем украинско-патриотическом настроении его представлялась ему прямой и непосредственной преемницей славного Запорожья с его вольным казачьим житием, совсем непохожим на угнетенное крепостным рабством житье старой Украины, родины самого Шевченко. Мало того, Черномория, по-видимому, вообще представлялась поэту краем, который сохранил еще чуть ли не в полной неприкосновенности былой дух и строй запорожского казачества. Такое представление о Черномории в нем поддерживал и сам Кухаренко, до известной степени идеализировавший ее в этом направлении и называвший ее «нашей казацкой Украиной», термином, при всей его неопределенности, покрывавшим какое-то неясное, но симпатичное для обоих друзей содержание. Новых знакомых связывало общее увлечение, или пусть только симпатия к строгой жизни в Черномории и, главным образом, к старому Запорожскому войску – родоначальнику Черноморского казачества; им, видимо, представлялась возможность воскрешения не особенно давней еще старины, и в переписке между собою они нередко титулуют один другого и прочих единомышленников и приятелей своих в терминах былой запорожской иерархии: Кухаренко титулует Шевченко «куренным товарищом», Шевченко называет Кухаренко «батьком куренным атаманом», а впоследствии «батьком Кошовым атаманом» (Известия общества любителей изучения Кубанской области. Екатеринодар, 1913. Выпуск VI. С. 44.). Мечтая посетить многообещающую Кубань, обсудить меж собою наболевшие вопросы, Тарас Григорьевич с горечью пишет своему адресату: «На Украину я не надеюсь, там чорт ма людей: нимци прокляти, бильши ничого». Спустя двадцать лет, уже из Новопетровского укрепления, в ожидании официального извещения об освобождении из ссылки, в письме от 22 апреля 1857 года Шевченко опять мечтает, возвращаясь в Россию, завернуть в Черноморию и пишет: «Тепер думаю ось як зробыть як дает Бог, диждуся з корпусного штабу одпуску, та думаю навпростець через Астрахань ушкварить на Черноморию. Я еще ии з роду ни бачив: треба хоч на старисть подивиться, що то таке та славна Чорномория» (Там же. С. 56.).

Тот, кому суждено было умереть в неволе, в черкесском плену, наверняка должен был это предчувствовать, определяя истинную цену самому важному качеству казачьей жизни – воле. Незадолго до своей трагической смерти Я. Г. Кухаренко оставил правительственные дела и удалился в свой хутор на реке Кирпили, который он «благоприобрел» в 1856 году. Построил водяную мельницу, заложил фруктовый сад, виноградники и стал жить, как говорили тогда казаки, «футором». Здесь должно оговориться, что «футор» представляется нам не простым диалектным вариантом слова «хутор», а важнейшей максимой казачьего бытия, символом автономной жизни самодостаточной человеческой личности, когда никому не нужно кланяться, потому что в хозяйстве «все есть» и «все свое». Именно его, этот «футор», в котором, как в капле воды, отразились лучшие стороны привольной кубанской жизни, мечтал показать Кухаренко своему знаменитому другу. В последний раз они обменялись письмами. Атаман звал поэта в гости и на всякий случай приписал, что нужно сделать, если его не будет на месте: «Скажи що б подали тоби на виз чарку горилки, та глек молока, випий и запий та й поспишай до мене у город». (Любопытная приписка, дающая нам еще одну, теперь уже осязательную, характеристику казачьего рая.) Шевченко отвечал из Астрахани, точно прощаясь: «Думав я, идучи в столыцю, завернуть до вас на Сич, поцилувать тебе, твою стару и твоих диточек. Але не так воно робится, як нам хочется. Мени велено одправиться прямо в столицю, лихий його знае для чого?» (Там же. С. 57.). Здесь эта поучительная переписка, дающая представление о социальных мечтах и идеалах потомков запорожцев в середине XIX в., прерывается, а вскоре уходят из жизни и ее респонденты.

В фондах Краснодарского историко-археологического музея до сего времени бережно хранится один удивительный экспонат, принадлежавший старшему сыну Я. Г. Кухаренко Александру Яковлевичу Кухаренко. Дослужившись до должности атамана Ейского отдела и пробыв в этом звании 13 лет, последний, помня о высшей ценности для казака – свободе, по примеру своего отца в 1910 году добровольно оставил свой пост, чтобы предаться вольной жизни на покое в родовом хуторе на Кирпилях. Сослуживцы, провожая своего начальника, поднесли ему необычный подарок – серебряные треногу и котелок – точную копию самой важной в походной жизни вещи. На благородном металле была сделана надпись: «Незабвенному Нак. Ат. Ейского отдела Его Превосх. А. Я. Кухаренко от участковых начальников и Атаманов станиц и хуторов Отдела. 23 сентября 1897 г. – 25 апреля 1910 г.». Кому пришла мысль заказать «свому батьке» такой подарок, не известно, но очевидно, что сделан он с глубоким пониманием смысла этого предмета («горе котлу, в котором есть накипь» (Иез.24: 6)). По сути, перед нами символ походной жизни, с молодых лет знакомой каждому казаку, – достатка и, в то же время, невзыскательности в повседневной пище: братской общности членов большой казачьей семьи, вкушающей из одной посуды, задушевных разговоров и высоких помыслов о будущей справедливой жизни вокруг согревающего жаром котла. Символ казачьего рая, каким он должен был видеться самим казакам – последним «лыцарям» уходящей эпохи.

Вот о чем поведала нам фреска храма пророка Божия Илии. Но это лишь начало истории казачества на Кубани. Затем были иные события – величественные, грозные, и трагические, которые также нашли свое отражение в храмовых росписях. Придет время – расскажем и о них.


Газета «Православный голос Кубани» №№ 6-8, 2009 год