Совсем занедужил старый атаман, изможденный мечтой о далекой Родине. Утомили его бесконечные скитания. Не хватало его казацкой груди иностранного воздуха. Все перепробовал матерый мужик, чтобы утолить свою тоску по Родине. Крепкие заморские напитки не пьянили, потому - что хлебнул он сполна горького, ядовитого зелья, которым напоила его суровая, обездоленная жизнь. Даже табак, которым набивал он свою трубку, не пробирал: в свое жестокое время, надышался казак густыми дымами дотла сгоравших станиц и родных хуторов. В боевых походах потерял он не одного коня и сломал не одну шашку, множество ран получил душевных и физических, пока на пороге чужой страны, в последний раз с болью не оглянулся назад, и, сжимая в руке горсть родной землицы, навсегда не попрощался с матерью – Кубанью.

Сколько раз, неизлечимо больной, брошенный и позабытый всеми, он почти в бреду, мысленно призывал свое незримое войско становиться под боевые знамена, и, дружно сплотившись вокруг своего атамана, дать достойный отпор «червонному врагу».

«Слушайте, братья казаки!» - взывал он. - Слушайте своего куренного атамана, с которым вы когда-то составляли одно целое. Помните всегда, что правда в огне не горит, и в воде не тонет, и как бы ее не попирали – жгли, топили, она все-таки рано или поздно восторжествует. Вы борцы за идею, борцы за правду,- следовательно, ваша борьба опять-таки рано или поздно увенчается успехом, и вы будете победителями. Там, где ведут борьбу за правду, за идею, там не теряется ни вера, ни надежда, ни любовь. Там еще больше разгораются эти чувства, и тот, кто поддерживает этот огонь, всегда остается победителем. Мы уже дочитываем книгу нравственных и физических мучений, а так же тоски по Родине написанную самими нами и каждый из нас подойдет к тому месту, где, будучи переполнен чувством великой радости, со слезами на глазах когда-нибудь произнесет последнее слово - «конец».

Будьте же истинными казаками, дорогие мои братья и сыны! Не теряйте веры в Бога и в самих себя, не теряйте надежду на возвращение на Родину, в родные степи и родную станицу, и будьте верны любви к дорогой и многострадальной родной Кубани!»…

Но не слышало героическое войско своего строгого командира, потому- что давно сгинуло в пучине гражданской распри. Канули в лету ставшие бесполезными мудрые заветы стариков. Другая правда уже стояла у порога его Родины, другие ценности успели зародиться и другие командиры строили в шеренги новых бойцов, готовя их к новой, более кровопролитной войне. Молох истории уже готов был принять и их в свои железные объятья. Ну а вера, надежда и любовь утратили свои прежние значения и засверкали более привлекательными оттенками. Свежие новобранцы любили уже другую Кубань…

И вот, видимо понимая это, надумал он составить завещание. Взял лист бумаги, ручку со стальным пером, макнул ее в чернила и написал:

«Живя одиноким среди чужого мне народа, я очень часто посылаю свою мысль туда – далеко в родные степи и родные станицы» - немного задумался и продолжил: «Скитание по камышам, рытье ям для самого себя, бегство из-под расстрела, раны, ложь и неправда, скитания и голодовка, расстроили мое и без того слабое здоровье и я чувствую, что мне уже больше не видать моего милого и родного края – Кубани…».

С этими словами нахлынули на него тяжкие воспоминания. Он четко знал, как это началось. Занозой торчал в его сердце тот ужасный день девятьсот четырнадцатого года, когда по степной дороге проскакал на коне казак и, размахивая красным флагом, оповестил, что началась война.

Это было время молотьбы, которая выполнялась катками. Все вдруг остановилось и замерло. Казаки всех возрастов должны были немедленно явиться на сборный пункт. Семьями направились в сторону станицы. Придя домой, его близкие собрались в зале, помолились и по традиции присели. Поднявшись, по очереди подходили к уходящим на фронт братьям, чтобы попрощаться. Затем, все пошли на главную станичную площадь, где на память фотографировались на фоне церкви и, окончательно распрощавшись, семьи разошлись по домам, а мобилизованные казаки уже через полчаса на подводах отправились в город на генеральный сбор.

Атмосфера в станице была тревожная. Многие понимали, что начали рушиться их жизненные планы, но никто не подозревал, что образовавшаяся бытовая трещина, через три года превратится в зияющую пропасть, которая поглотит все самое дорогое, что веками наживалось целыми поколениями…

Когда пришла революция восемнадцатого года, жизнь забурлила, как добрая брага в кадушке. Позднее Игнат Саввич записал в своем дневнике: «В то время, когда по всей Кубани, по возвращению молодежи с фронта, разнуздавшиеся банды солдат творили насилие над мирным населением, а фронтовики-казаки не считали нужным их укротить, так как думали о них, как о братьях, с которыми вместе пропадали в окопах; когда многие станицы пылали в огне, когда на Кубани началась анархия, и когда под натиском большевистских сил, войсковое правительство вынуждено было оставить город Екатеринодар, то единственным местом, куда возможно было отправить на хранение войсковые регалии, была станица Брюховецкая. Получив войсковую святыню, наши казаки поклялись перед иконой, что хотя бы это грозило смертью, выполнить возложенную на них обязанность, и честно выполнили ее».

Но за этими скупыми, как воинский доклад строчками, осталось еще многое. Сейчас он вспоминал, как в глухую февральскую ночь небольшой обоз с двенадцатью ящиками реликвий осторожно отправлялся с его подворья, как потом, потянулся по над высоким лиманским берегом, рискуя в темноте свалиться вместе с бесценным грузом и лошадьми в холодные волны, а когда наконец закопали те ящики, с неба в тот же час посыпал обильный спасительный снег. Это выглядело, как божье чудо, потому что за ними гнался красный отряд, перед которым стояла задача, во что бы то ни стало отбить казацкие ценности. Теперь этим лихим бойцам, которые появились уже на следующее утро, не суждено было найти никакого следа. Бесконечная заснеженная степь, прекрасная в своей невинной чистоте, широко раскинулась от горизонта до горизонта...

Место захоронения регалий было вблизи от его земельного надела. На чужбине в моменты жестокой ностальгии он вспоминал балку, поросшую камышами, что пролегала вдоль его двадцати десятин земли и извилисто уходила прямо к лиману, где на берегу, под высокими кручами били многочисленные родники. А дальше - водный простор! Там, в открытом лимане, рыбацкие лодки просмоленными боками разрезали волны, и сквозь миражи веерообразных небесных лучей их силуэты напоминали больших плывущих птиц. А меж ними, как будто их малые детки, вояжировали ослепительно белые лебеди. Родина – Родина!

Он часто воспевал ее в своих стихах, которые, как потомственный казак, остро чувствующий свои корни, писал на украинском языке. На языке, на котором в то время говорило большинство его земляков. И псевдоним литературный себе придумал подобающий - Гнат Макуха…

Когда седой, измотанный жизнью батька решился все- таки дописать свое нелегкое послание, глаза его сверкнули, как у смертельно раненного сокола, и последующие строчки легшие на бумагу, получились похожими на крик души потерявшей последнюю надежду:

«Слушай казак-брюховчанин! Выслушай к тебе мою последнюю просьбу! Слышишь ли ты? Прошу тебя, как брата и сына, исполни три моих «заповiта», которые заключаются в следующем: Первое: Войсковой и куренной атаманы, войсковой судья и войсковой писарь есть твоя выборная власть. Почитай её и верь ей, ибо это твой разум. Второе: Не покинь брата казака на волю врага. Третье: Береги коня, ибо он твой товарищ. И четвертое: Ты удельный князь, - так и держи себя везде, как удельный князь: почитай власть и старых казаков; жалей жену, ибо она твоя подруга; не воруй чужого; уважай людей; будь расторопным; не зазнавайся; будь добр ко всем; покорным будь – ибо покорный теленок двух маток сосет…

Исполни эти заповеди, чтобы другие не бросали в тебя грязью, ибо грязь – это позор, а грязь на тебе, есть грязь не только на твоей станице, но и на всем войске. Берегись же грязи, если ты любишь свое родное войско...».

Потом, тяжко вздохнув, с красной строки дописал: «А я,- одиноким батраком умру в чужом краю, прикрытый чужой землей… Чувствую, что не доживу до того момента когда я увижу Родину. Вот почему и прошу тебя дорогой станичник, выполни мой последний «заповiт»:

Як умру, так не покиньте
Мене у чужинi.
Вiзьмiть мене й поховайте
На рiднiй краiнi;

Там де Бейсуг горне хвилi
Де степ, де могила;
Де по бугру розгляглася
Брюховецка мила.

Там я буду знову з вами
Брати моi, дiти!
Лехше буде як у рiднiм
Будуть кости тлiти….

Долго сгорбившись сидел атаман над исписанным листом. Длинные прокуренные усы его, печально свисали над столом, бросая тени, похожие на траурные ленты. А в окне за спиной видно было, как заходило солнце… Потом, как бы опомнившись, взял ручку и подписался: Бывший ваш куренной атаман Гнат Шевель (Макуха).


Александр Шевель, ст. Брюховецкая
Газета новостей № 40 (611), 4 октября 2012 г.

Прилагаемый текст: «Атаман Гнат Шевель (Макуха): Слушай казак, брюховчанин!» публикуется с сайта http://www.elan-kazak.ru