О.В. Матвеев (г. Краснодар)

 

После появления в 1989 г. программной статьи симферопольского  историка Д.П. Урсу о методологических проблемах устной истории в нашей стране [1], ситуация в этом направлении мало изменилась. Издаются на русском языке зарубежные классики устной истории [2], проводятся конференции, выходят книги и статьи [3], действует Европейский университет в Санкт-Петербурге, творческое содружество баранульских историков, специальная секция «Голоса прошлого в устных источниках» в составе ежегодных челябинских форумов, посвящённых изучению памяти, однако методологическое обеспечение устноисторических исследований в большинстве своём остаётся на уровне компилятивных деклараций. К примеру, опубликованная в 2006 г. в ведущем историческом журнале страны статья И.Б. Орлова в целом повторяет положения 20-летней давности, сформулированные Д.П. Урсу и лишь несколько разбавлена некоторыми отечественными и зарубежными фамилиями. Причём предложенное нами в 1997 г. в качестве рабочей гипотезы деление устной истории на архаичный и меморатный пласты [4], впоследствии отвергнутое по причине углубления задач исследования [5], использовано И.Б. Орловым как его авторская классификация [6]. Собственно методологические работы по устной истории можно перечислить по пальцам [7] и посвящены они в своём большинстве устной истории как методу исследования.

Актуальность методологического обеспечения диктуется  и современными политическими спекуляциями устной истории. В частности, Роберт Конквест использовал в качестве «свидетельств» о масштабах голода на Украине материалы уголовника Роберта Грига, нога которого вообще не вступала на территорию Украины. Суть «научного» метода  Конквеста по его собственному выражению такова: «Правда может быть установлена исключительно в форме молвы. Самый лучший, хотя и безупречный источник – слухи». Джеймс Мейс, которому приписывают изобретение термина «голодомор», сам записывал, обрабатывал и публиковал свидетельства о голоде на Укриане. Эти устные материалы стали официальным документом конгресса США, однако специалисты, исследуя эту информацию, обнаружили, что 80% свидетельств проходят с отметкой «Анонiмна жiнка», «Анонiмне поддружие», «Анонiмний чоловiк», «Марiя №» и т.д. Остальные устные документы представляют интервью с представителями украинской диаспоры, ранее сотрудничавшими с нацистами [8].

В статье предпринята попытка обозначить методологический инструментарий для изучения проблемы устной истории голода на Кубани в 1932–1933 г. При этом необходимо отметить, что речь должна идти не только о прикладном методе устной истории. Методологическое обеспечение должно носить системный характер, охватывая все сферы применения понятия «устная история». Наиболее удачную классификацию его содержания дала зав. лабораторией «Устная история» РГГУ Дарья Николаевна Хубова. Она локализует понятие «устная история» следующим образом: 1) исторический материал, транслируемые устно знания и наследие, т.е. объект изучения; 2) направленный на него метод исторического исследования (интервью, как инициативное документирование элементов устной культуры; процесс формирования знания, передающегося «из уст в уста»); 3) результат этого метода – созданный исторический источник, источник устного происхождения; 4) научная дисциплина с суммой реквизита и понятийного аппарата [9]. Рассмотрим методологический инструментарий этих локусов.

1) Устная история как объект исторического наследия лучше всего поддаётся исследовательской структуре моделирования. Смысл построения модели состоит в том, чтобы с её помощью углубить изучение свойств, функций и развитие объектов моделирования [10]. Моделирование предполагает выделение наиболее значимых параметров народных знаний о голоде на Кубани 1932–1933 г. Такими параметрами будут служить  структура системы народных исторических представлений, её функции и среда (пространственно-временные характеристики), в которой она функционирует. При моделировании необходимо выделить такие элементы структуры народной истории, как устная традиция, свидетельства очевидцев и интраистория.

Локализация устной традиции предполагает такую форму вербального поведения, при которой речевой фрагмент выделяется из повседневного словесного континуума, воспринимается и воспроизводится в известной целостности [11]. Это, прежде всего, семейный исторический нарратив, базирующийся на сюжетно-тематических основаниях, в меньшей степени – песенный жанр и малые формы фольклора. Так, рассказ Якова Васильевича Белынко из станицы Старовеличковской, зафиксированный нами в 2000 г. по своей тенденции к фольклоризации явно тяготеет к топонимическому преданию. Каганович, устроивший голод на Кубани, проезжал по железной дороге и увидел название станицы – Поповическая, рассердился и приказал переименовать её в Калининскую [12]. Между тем, известно, что своё нынешнее название станица Калининская получила в 1957 г. в связи с переименованием района, центром которого она являлась [13].

Отдельного изучения заслуживает небольшой, но весьма содержательный корпус так называемых «запрещённых» песен [14], а также отражение эпохи в бытующих и сегодня пословицах и поговорках [15]. 

Воспоминания очевидцев голода вписываются в нарративные схемы и определяют бытование относительно стабильного сюжетного корпуса, репрезентирующего наиболее важные события. К числу повторяющихся у многих рассказчиков мотивов и ситуаций можно отнести, прежде всего, причины голода и политку властей (местных и центральных). Внутри этих устойчивых ситуаций выделяются темы о саботаже, насильственном характере хлебозаготовок, персоналиях (Сталин, Коганович, Шеболдаев, районное и колхозное начальство, состав комсодов и комиссий по хлебозаготовкам и др.). Здесь часто обозначен антиказачий характер проводимой политики, вырисовываются этнические стереотипы. Например, в рассказе Сергея Семёновича Дамницкого, 1917 г.р., из станицы Мингрельской: «Я сижу, крутю мэлничку, кукурузу, шоб мама каши сварыла. Председатель совета линейкой зезжа: «Ну, казачка, шо мэлешь?» – На матерь. Та: «Мы дитэй кормыть». – «А хай дохнуть, казачата!». Мэлничка дэрэвяна була, а тут накована. Здоровый ростом, топор маты дала, вин поломал на таки куски! «Корми, – говорит, – своих казачат». Тоди козакив ны ставилы бригадирами, городовыкив. Кто зэмлю ны чув, нэ бачив, бригадирами поставилы […]. Красноармэйска станица. Там же що: забунтовалы козакы. Полтавська. Её окружалы по приказу, у нас на Кубань был послан, шо в Ростове действовал по указу Сталина – Каганович. Каганович послал войска, там русские войска, и приказал стрэлять. А вони нэ стрыляють. Солдаты. Солдатив всих отвилы, а на смени казахстанску дивизию, так они там далы […]. То она и стала Красноармэйска. Пострилялы казахи. А русские отказалысь. Ну, их расформировалы тоди. Тут Каганович царствовал на Кубани. Это его работа» [16].

Илья Филатович Гордиенко, 1918 г.р. из ст. Старовеличковской: «В тридцать трэтьем гаду специально, я бы сказал, було сделано, шоб уничтожить козакив. Комиссии тут создавалы, шукалы ямы, кто приспосаблиывал. Специально ходила комиссия: ленинградци, московски булы, большинство были еврэи. Ходилы так по десять, по восемь человек […]. Лазить на горище, раньше ж хозяева и сушку там держалы, сообщают всё, вот эти еврэи. Между еврэями и наши булы, активисты называлыся» [17].

В этот же сюжетный корпус включены темы «забирания последнего», занесение станицы на «чёрную доску». Быбик Сергей Гордеевич, 1910 г.р., ст. Новодеревянковская: «Чёрна доска была […]. Зайшлы, пишлы везде по дворах, таки железни прутья, где яка печка, расширяют, ищут у кого шо е: хвасоля, горох, даже лук и той забиралы, семена у кого кабачки нашлы – забиралы, ну, в общем, если зайшлы, вот зараз по чердакам, де ямы, закоулки, всё проверять, раскидають» [18].

Верховых Яков Дмитриевич, ст. Воздвиженская: «Уполномоченный представитель […], уже допекли его: «Станица Воздвиженская обведена чёрной линией вокруг! Обведена чёрным кругом!» А я тогда не знал, что это за чёртов круг. И даже спросить кого, кто мне ответит на этот вопрос? И в Темиргоевской значит так. А это уже после войны  выяснилось, что эти станицы подлежали уничтожению. Почему? Потому что коммунисты кричали во всю глотку: сопротивление советской власти!» [19].

Самостоятельными темами выступают масштабы голода и вымирание станицы. Часто здесь локализация идёт по конкретным улицам, фамилиям, родственникам. С этим же связаны темы о коллективных захоронениях, отвоза на кладбище еще живых, но ослабевших и умирающих людей.

Следующая сюжетная линия – источники выживания. Они делятся на «обычные» и аномальные. Первые включают темы, связанные с коровой, сбором и использованием в пище дикорастущих растений, вымыванием ячменя из конского навоза и т.п. Аномальные источники выживания – людоедство и трупоедство. Денисенко Марфа Никифоровна: «У нас недавно женщина умэрла, шо людэй ила. Пархоменкова Надька. Вот она ловила дитэй. Пишов мальчик, батько ему: «Пиды в лавку, купи табаку». Она показала конфет, а хлопэць же ны знав, зашёл на горище. Десять дитэй заризалы, съилы, вот так було. А було так: ты щей хороший, а я уже умэрла, ты обрезаешь и варишь исты. А одна женщина рассказывала: была в Донбассе, и почула, шо тут така голодовка, шо цэ таке страшнэ, вона значит набрала крупы, там рыбки, того, сего, три мешка, поиду ж я, два брата осталося, их спасу. И тико заходе в хату, а воны на пэчи лижалы. Оны як глянулы: свижа, полна, оны як хищники на неё вытаращылыся, щас зарижут. Он як глянула, мешок той бросила. А сама – тикать. Утикла, где она там ховалася, а через скико врэмэни пришла – они помэрли, они открили тий мешок, понаедалысь и все» [20].

Михаил Фёдорович Перепелица, показывая нам свидетельство о смерти своего сводного брата, где была указана причина: «Съеден во время голода», говорил: «Покажи свидетельство на Мишу. Зарезали и съели! Пошёл до бабушки на выгон, она их заманула, семь лет было. Зарезали и съели. Страшно! И главное, он не хотел идти! […] Кириченко Михаил» [21]. Гордиенко Илья Филатович: «Уже весной станица наша – ни одной улицы не було, шоб можно було пройти. Позарасталы, потом началы уже некоторые люды людэй исты. Ловилы пацанив, ризалы, илы. Даже у нас там, Курганы называлыся, там тётка, её обнаружылы, шо она дитэй лове. Идуть же дети в школу, она пиймает. А потом её хотилы забрать. Но она закрылась и спалылы хату. И она там сгорила, в тий хате» [22].

Со стратегиями выживания связана тема «Станица разбегается», включающая сюжеты о спасении родственников от голода в адыгейских аулах, на Черноморском побережье и в Закавказье. Поскольку большинство наших информаторов пережили голод в детском возрасте, отдельной темой предстают судьбы детей в голодающей станице. Здесь варьируются мотивы пережитого страха, спасения, подробности безуспешных попыток узнать о судьбе братьев, сестёр и др., обстоятельства смерти, описание захоронений и т.д.

В структуру устной истории органично входит интраистория – знание, которое формируется под воздействием литературы, средств массовой информации, слухов и толков. В лексику кубанских станиц прочно вошло официальное слово «саботаж», хотя его значение в народном толковании далеко от его казённого содержания. Неофициальную, народную версию истории страны представляют слухи. Основанные на них знания полны искажений, но позволяют узнать как воспринимали голод его свидетели, что они думали и чувствовали. Не случайно Шейла Фицпатрик, автор книги «Сталинские крестьяне», относит слухи к стратегии сопротивления: «Власти это прекрасно понимали и тщательно отслеживали. Фиксация «разговоров и слухов» стала теперь истинным подарком для историков» [23]. В докладе Л.М. Кагановича на расширенном бюро Северо-кавказского крайкома ВКП(б) 23 ноября 1932 г. отмечались «слухи о скорой интервенции иностранной буржуазии, о неминуемом падении Советской власти, о неизбежном развале колхозов» [24].

Для метода моделирования необходимо также выявление функциональных свойств текстов о голоде, особенностей пространственно-временных представлений. Тема голода служила и служит важным фактором самоидентификации кубанского казачества, обоснованием своего права на место в истории, нередко – политической позицией. В песне казаков, воевавших в составе войск Вермахта, были такие слова: «За поруганную церковь, / За расстрелянных отцов. / За погибших в тридцать третьем / Всех кубанцев и донцов. / За сожженный край родимый / За станицы, хутора / За детей и женщин слёзы / Отомстить пришла пора» [25]. Память о голоде долго выступала в качестве протеста против официальной истории коллективизации. «Мы не забыли и не забудем этого никогда», – говорил нам Я.Д. Верховых из ст. Воздвиженской [26]. 

На это направлен и хронотоп голода. «Тридцать трэтий год» – своеобразный идентификационный рубеж темпоральных представлений кубанского казачества, а пространство голода охватывает в народной памяти только казачьи земли – старательно подчёркивается, что территории национальных автономий Северного Кавказа избежали этой трагедии.

2) Устная история как метод исторического исследования ведёт своё происхождение ещё от Геродота, однако классическое завершение этому направлению придал Бронислав Малиновский в начале ХХ века. Его метод включённого наблюдения, при котором собиратель, обладающий предшествующим знанием, ставит вопросы, направляющие его наблюдение, старается понять точку зрения и отношение к миру изучаемого общества, стал основой современных полевых исследований [27]. При изучении истории голода 1932–1933 г. на Кубани необходимо проялять интерес и уважение к людям, понимание и сочувствие точке зрения свидетелей и очевидцев, даже если они придерживаются неприемлемых для вас взглядов, (или негативных, как мы видели выше, стереотипов), готовность тихо сидеть и слушать. Первый этап этой работы состоит в профессиональной подготовке исследователя, который не только должен изучить специальную литературу по истории той или иной станицы [28], но и методику и этику полевых исследований, пройти практику в качестве стажёра у опытного собирателя.

Для интервью о голоде, как и для всякого интервью, важно задавать правильные вопросы на понятном для человека языке. Необходимо составить и показать опытным полевикам воспросник, хотя в ходе работы часто встаёт необходимость отойти от сценария. «Поскольку не информант, а вы несёте ответственность за стратегию проведения интервью, гораздо легче управлять процессом, если у вас уже имеется чёткое представление о том, как оно должно строиться, – писал Пол Томпсон, – тогда вопросы естественным образом будут вытекать один из другого и, даже если вы отвлечётесь от темы, вам легче будет вспомнить, что ещё вам  необходимо выяснить» [29].

В практике полевых исследований можно целиком сосредоточиться на теме, как это делалось на Украине, или в 1990-х гг. на Кубани И.А. Варнавских и Д.Н. Хубовой [30]. 15-летний авторский опыт, полученный в такой фундаментальной школе полевых исследований, как ежегодная Кубанская фольклорно-этнографическая экспедиция под руководством профессора Н.И. Бондаря, говорит больше за системный биографический подход, способный связать воедино все сферы жизни.

В методе включённого наблюдения важны все детали: место проведения интервью (лучше всего собственный дом или двор информатора), умение найти простые и искренние слова, чтобы убедить пожилого человека в важности исследования, качество записывающей техники, умение держаться в тени, поощряя рассказчика жестами и не навязывая собственных комментариев. Необходимо быть внимательным к чувствам людей переживших голод. Если человек нервничает, плачет, даёт односторонние ответы, устал или плохо чувствует себя – лучше перенести встречу. Что касается длительности разговора, то разумный максимум составляет час-полтора. Пожилой человек, увлечённый встречей с вами, может не осознать опасности переутомления. Но поднявшееся давление или боли в сердце заставят его пожалеть об этом после вашего ухода, и он может отказаться от продолжения разговора.

3) Подход к материалам устной истории как к историческому источнику связан с проблемами хранения, отбора и интерпретации полевых записей. В Научно-исследовательском центре традиционной культуры ГНТУ «Кубанский казачий хор» каждая аудиокассета сопровождаются описью, нумеруется, дублируется и расшифровывается. Сейчас ведётся работа по переводу кассетных записей в цифровую форму. Расшифровка отнимает много времени, требует знания диалектных особенностей. Полная расшифровка должна содержать все вопросы, сохранять в неизменности грамматику и порядок слов, использовать пунктуацию и орфографию для передачи особенностей речи информатора. Расшифрованные материалы поступают в архив учреждения и становятся историческим источником.

При исследовании голода 1932–1933 г. встаёт проблема достоверности устных источников. Особенность этого вида источников в том, что они часто доносят до нас информацию не столько о событиях голода, сколько о смысле этих событий. «Устные источники говорят нам не только о том, что люди делали, но и о том, что они хотели сделать, что – как они тогда полагали – они делали, и что они думают теперь о том, что они делали в прошлом», – писал А. Портелли [31]. То, во что верят информаторы, в такой же мере составляет исторический факт, как и реально случившееся событие. Память о голоде не является лишь пассивным хранилищем фактов, а представляет собой активный процесс исторического осмысления мира. Поскольку устные источники часто современны не изучаемому событию, а самому исследованию, они пристрастны по своей природе. В 2005 г. я спрашивал старожила ст. Ильинской Николая Павловича Попова, 1915 г.р.: почему начался голод? Он ответил: «Это надо было коммунистам. Власти […] надо было сделать голод. А как делать? Чтоб у народа не было ничего кушать. Хлеба не было. Поэтому, давайте так сделаем: хлебозаготовки, что есть у крестьянина, всё возьмём. Пройдём подворно, что есть в наличии, всё заберём, в любом хозяйстве. И население останется без хлеба […]. Всё было рассчитано, раз отобрать у народа. Специально были созданы комсоды – молодые ребята, в основном – пьяницы, картёжники, им по нескольку человек заходить в каждый двор, проверять амбары, всё, что есть, всё конфисковать, забрать. Вот вам транспорт, нагрузите, отправляйте, другого дожидайте. И пока улицы вы не кончите, дома не должны быть. […] Шарит команда. Дедушка стоит возле стола, шубейку латает. Заходят два товарища, один выносит небольшую сумочку с мукой и говорит: «Гляди, негодяй, что схоронил – мука!». А там грамм пятьсот муки! Так что будем делать? Ну что – забирайте! А выходят два ребёнка. Дед: «Они же голодные, просят есть» И упал и кончился». При этом у информатора звучит вывод, в котором проявляются современная оценка ситуации, воображение, желание противодействия и другие отклонения от реальных фактов: «Надо было брать оружие и сметать коммунистов с России. Обливается сегодня сердце кровью. Я свидетель, я видел. Снопами возили. Телегу загружают, отправляют на братскую могилу, в ямы складывали, одну заполнят, другую, шарабанами. Заходят. Бабушка лежит: «Я ещё живая, не забирайте». Нужно было оружие казакам брать, ни хрена б этого не было, никакой революции! Зачем это, убивать людей голодом? Это страшная смерть» [32].

Поэтому не существует «недостоверных» устных источников. Конечно, должна проводиться проверка исторической достоверности источников устного происхождения, как и любых других источников согласно всем правилам исторического анализа. Но одна из особенностей устных источников заключается в том, что и те сообщения, которые кажутся профессиональным исследователям советского периода, привыкшим работать с архивными документами, «недостоверными», требуют исторического объяснения. Ценность устных источников для историка заключается не столько в способности сохранить прошлое, сколько в усилиях автора осмыслить прошлое, придать своей жизни определённую форму, поместить свой рассказ в исторический контекст. Сергей Гордеевич Быбик из Новодеревянковской говорил нам: «Шесть тысяч в яме лэжить, а скико по дворам? За станицей, туда свозилы. Мий ридный брат второго года там, батько, вторая жена была – молодых двое: дочке четыре, а мальчику шесть лет – там, в общем возилы туда семьями. Вымиралы семьями […]. Я уже казал Григорию Сергеевичу, атаману: надо добываться любыми путями, шоб сделать сходку, станичный сход. Я там бы первый внёс предложение: обратиться к народу, собрать деньги, кто сколько может дать, нанять людэй, отрыть ту яму. Отрыть ту яму и позвать нашу молодёжь, хай подывляться, як им там? Те люди, которые добывались светлого будущего. Так вот, посмотрите, як им лыжать там? А там лыжать вот так, кто як. Як дрова» [33].

Искажение в устный источник приносит и личность собирателя. Информаторы рассказывают о том, что, как они полагают, от них хотят услышать [34]. Часто ценная информация может заключаться не в том, о чём информатор говорит, а в том, о чём он умалчивает, говорит неохотно или не договаривает.

4) Методологическое обоснование устной истории как научной дисциплины со своим инструментарием и категориально-понятийным аппаратом должно включать все рассмотренные выше действия: моделирование народных исторических знаний, методы их фиксирования, хранения, обработки и интерпретации. При этом вполне востребован опыт, накопленный отечественной и зарубежной исторической антропологией: характеристика категорий исторического явления, картины мира, стереотипов и ментальностей. Опытом «Новой исторической науки» во Франции, например, давно апробирован такой аспект исследований, как коллективное чувство страха голодной смерти [35].

Востребованы и методы полевой этнографии, социологии, и собственно исторической науки. Большое значение для исследования голода 1932–1933 г. устной историей как научной дисциплиной имеют такие специальные методы, как историко-сравнительный, историко-типологический, историко-психологический анализ. Последний исходит из того, что без учёта личных психологических особенностей автора источника невозможно понять содержание самого источника [36]. Стратегии выживания во время голода на Кубани при таком подходе предстают важными критериями, по которым люди оценивают свою прошлую и настоящую жизнь, сравнивают их с другими в более широком контексте положения. Выявляя в рассказе Владимира Даниловича Прощенко из ст. Чепегинской идею выживания, мы видим, что она стимулирует сами воспоминания о голоде: «У тридцать трэтий год ходилы пьять-десять километров через полотно. Там совхоз сеял кукурузу и не убрал, а мыши, хомьяки понабывалы сыби на зиму, готовылысь. И ото туды пидэшь, накопаешь, найдёшь гнёзда. Миски две там, с ведро кукурузы принэсэшь и перэмэлешь, и варишь, питалось большинство». Или: «Возилы бедных людей страшенно. Було такички, что жинка привезла его (мужа. – О.М.), тачку выкинула, а он щей живый. А тут стоял амбар государственный, и там зерно сыпалося. Вин полиз туды, подкрыпывся трохи, и до дому пишол, и зараз живый, живэ в Ахтарях» [37].

В рамках одной статьи можно лишь обозначить возможные направления методологического обеспечения вариантов устной истории. Анализ темы голода 1932–1933 г. на Кубани включает в себя воссоздание всего народного мировосприятия, той системы, в которую кубанцы организуют свою память об этой страшной трагедии. Задача историка – не только реконструировать содержание устной истории голода, но и понять смысл народной интерпретации тех потрясений, выявить контекст времени и наслоения последующего жизненного опыта.


Примечания


1. Урсу Д.П. Методологические проблемы устной истории // Источниковедение отечественной истории, 1989. М., 1989.
2. Хрестоматия по устной истории / Пер., составление, общ. Ред. М.В. Лоскутовой. СПб.,2003; Томпсон П. Голос прошлого. Устная история / Пер. с англ. М., 2003.
3. Бердинских В.А. Народ на войне. Киров, 1996; Его же. Крестьянская цивилизация. М., 2001; Кринко Е.Ф. Устная история, её проблемы и возможности // Вопросы теории и методологии истории. Майкоп, 2001. Вып. 3; Еремеева А.Н. Устная история в изучении историко-психологических особенностей советского научного сообщества //  Психологические свойства современного исторического знания / Под ред. С.С. Минц. Краснодар, 2003; Хлынина Т.П. Устная история и её возможности в постижении этоса традиционной культуры Итоги полевых фольклорно-этнографических исследований на Кубани: прошлое и современность / Под ред. Н.И. Бондаря и В.В. Воронина. Краснодар, 2005; Власкина Т.Ю. Гражданская война на Дону в устноисторической традиции // Мир Шолохова: История и культура. Ростов-на-Дону, 2005; Её же. К вопросу о воздействии тюремного и лагерного опыта на носителей традиционной культуры донских казаков // Человек на исторических поворотах XX века / Под ред. А.Н. Еремеевой, А.Ю. Рожкова. Краснодар, 2006 и др.
4. Матвеев О.В. Устная история кубанских казаков: к постановке проблемы // Второй международный конгресс этнографов и антропологов. Уфа, 1997; Его же. Архаичный пласт устной истории линейного казачества Кубани (по материалам фольклорно-этнографической экспедиций ЦНКК 1996–1997 г. в Тихорецкий, Отрадненский и Курганинский районы Краснодарского края) // Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Кубани за 1996 год. Дикаревские чтения (3) / Под ред. М.В. Семенцова. Краснодар, 1997; Его же. Материалы устной истории в краеведческих исследованиях Кубани // Голос минувшего. Кубанский исторический журнал. 1998. №1; Его же. Меморатный пласт устной истории кубанского казачества // Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Кубани за 1997 год. Дикаревские чтения (4) / Под ред. М.В. Семенцова. Краснодар, 1998 и др.).
5. Матвеев О.В. Историческая картина мира кубанского казачества (конец XVIII – начало XX в.): категории воинской ментальности. Краснодар, 2005.
6. Орлов И.Б. Устная история: генезис и перспективы развития // Отечественная история. 2006. № 2.
7. Легер А.В. Некоторые вопросы методологии устной истории // Проблемы устной истории в СССР. Киров, 1991; Бердинских В.А. Устная история как метод научного исследования российской провинции // http: // www. Ialtai.ru / ustnaya-istoria-v-nauchnoj-ucyebnoj-rabote; Щеглова Т.К. Методологическое значение устной истории для изучения этнопсихологического портрета крестьянства: крестьянское общество и власть (по устным источникам 80-х–90-х гг.) // Там же. См. также статью Т.П. Хлыниной в этом сборнике.
8. Ткаченко Г.С. Миф о голодоморе – изобретение манипуляторов сознанием // Пресс-служба Леонида Грача. 2008-11-20.
9. Хубова Д.Н. Устная история. Verba volant…? Программа курса. М., 1997. С. 4.
10. Ковальченко И.Д. Методы исторического исследования. М., 1987. С. 361.
11. Разумова И.А. Потаённое знание современной русской семьи. Быт. Фольклор. История. М., 2001. С. 184.
12. Кубанская фольклорно-этнографическая экспедиция 2000 г. Полевой дневник О.В. Матвеева. Ст. Старовеличковская.
13. Онищенко В.Я. Станица Калининская (Поповическая): 1808–2008. Изд. 2-е. Краснодар, 2008. С. 3.
14. См. в этом сборнике статью С.А. Жигановой.
15. Волкострел Т.М. Пословицы и поговорки Кубани (исторический и этнический аспекты) // Освоение Кубани казачеством: вопросы истории и культуры / Под ред. О.В. Матвеева. Краснодар, 2002. С. 334.
16. Полевые материалы Кубанской фольклорно-этнографической экспедиции 2000 года (ПМКФЭЭ-2000). Станица (ст.) Мингрельская Абинского района (р–на) Краснодарского края (кр.). Аудиокассета (А/к). №2185. Информатор (Инф.) Дамницкий Сергей Емельянович, 1917 г.р.
17. ПМ КФЭЭ - 2000. Ст. Старовеличковская Калининского р-на Краснодарского кр. А/К №2102. Инф. Гордиенко Илья Филатович, 1918 г.р.
18. ПМ КФЭЭ - 2001. Ст. Новодеревянковская Каневского р-на Краснодарского кр. А/К № 2424. Инф. Быбик Сергей Гордеевич, 1910 г.р.
19. ПМ КФЭЭ - 1997. Ст. Воздвиженская Курганинского р-на Краснодарского кр. А/К №1290. Инф. Верховых Яков Дмитриевич, 1918 г.р.
20. ПМ КФЭЭ - 2001. Ст. Новодеревянковская Каневского р-на Краснодарского кр. А/К № 2423. Инф. Денисенко Марфа Никифоровна, 1914 г.р.
21. ПМ КФЭЭ - 2003. Ст. Нижегородская Апшеронского р-на Краснодарского кр. А/К № 2936. Инф. Перепелица Михаил Фёдорович, 1924 г.р.
22. ПМ КФЭЭ - 2000. Ст. Старовеличковская Калининского р-на Краснодарского кр. А/К №2102. Инф. Гордиенко Илья Филатович, 1918 г.р.
23. Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня / Пер с англ. Л.Ю. Пантиной. М., 2001. С. 13.
24. Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–1939: Документы и материалы. В 5-ти т. / Т. 3. Конец 1930–1933 / Под ред. В. Данилова, Р. Маннинг, Л. Виолы. М., 2001. С. 553.
25. Донсков П. Дон, Кубань И Терек во Второй мировой войне // Трагедия казачества. М., 1994. С. 583.
26. ПМ КФЭЭ - 1997. Ст. Воздвиженская Курганинского р-на Краснодарского кр. А/К № 1291. Инф. Верховых Яков Дмитриевич, 1918 г.р.
27. Вульф К. Антропология: История, культура, философия / Пер с нем. Г. Хайдаровой. СПб., 2008. С. 73.
28. См. например: Бугай Н.Ф. Станица Старо-Титаровская: от Екатерины II до начала XXI века… М., 2007; Тернавский Н.А. Елизаветинская: история кубанской станицы. Краснодар, 2005; Из истории населённых пунктов Адыгеи. Вып. 1. Майкоп, 2004; Вып. 2. Майкоп, 2005; Вып. 3. Майкоп, 2006; Дейневич А.В. Станица Новодеревянковская // Кубанский сборник / Под ред. О.В. Матвеева. Краснодар, 2007. Т. II; Павлоградская Л.Д. Степная ласточка // Там же; Дергунов Ф.С. История станицы Ладожской. Краснодар, 2000;  Колесников В.А., Федосов П.С. Два века станицы Расшеватской (1801–2001). К 200-летию со дня основания. Ставрополь, 2001; Маслов А.В. Станица Новопокровская. К 170-летию со дня основания станицы. Ст. Новопокровская, 1997; Онищенко В.Я. Станица Калининская (Поповическая): 1808–2008 гг. Краснодар, 2008; Кистерев А.М. Станица Ильская. Краснодар, 1994 и др.
29. Томпсон П. Указ. соч. с. 231.
30. Варнавских И.А. Коллективизация в памяти современников (результаты выборочного опроса жителей станицы Ленинградской (Уманской) Краснодарского края // Проблемы устной истории в СССР / Под ред. В.А. Бердинских. Киров, 1991. С. 44–53; Хубова Д.Н. Чёрные доски: tabula rasa. Голод 1932-1933 годов в устных свидетельствах // Голод 1932–1933 годов. М., 1995. С. 67-88.
31. Портелли А. Особенности устной истории // Хрестоматия по устной истории. СПб., 2003. С. 40.
32. ПМ КФЭЭ - 2005. Ст. Ильинская Новопокровского р-на Краснодарского кр. А/К № 3273. Инф. Павлов Николай Павлович, 1915 г.р.
33. ПМ КФЭЭ - 2001. Ст. Новодеревянковская Каневского р-на Краснодарского кр. А/К № 2424. Инф. Быбик Сергей Гордеевич, 1910 г.р.
34. Портелли А. Указ. соч. С. 46. 
35. Делюмо Ж. Ужасы на Западе / пер с фр. Я. Епифановой. М., 1994. С. 144.
36. Мининков Н.А. Методология истории. Ростов-на-Дону, 2004. С. 240.
37. ПМ КФЭЭ - 2002. Ст. Чепегинская Брюховецкого р-на Краснодарского кр. А/К № 2424. Инф. Прощенко Василий Данилович, 1914 г.р.


Из книги: Историческая память населения Юга России о голоде 1932–1933 г. Материалы научно-практической конференции / Под редакцией Н.И. Бондаря, О.В. Матвеева. Краснодар, Типография «Плехановец», 2009. – 454 с. Прил.