А.Ю. Рожков (г. Краснодар)

 

Тема массового «рукотворного голода» (В.В. Кондрашин), вызванного форсированной «сплошной» коллективизацией и трагически ознаменовавшего собой начало колхозного строя, ещё с 1932-33 годов имеет, кроме всех прочих, явно выраженный политический аспект. В 30-е годы голод в основном рассматривался сквозь призму сложной внутриполитической обстановки в стране победившей коммунистической диктатуры. В разгар «холодной войны», когда заинтересованные организации в США и Канаде стали называть голод спланированным геноцидом украинского народа, акценты в трактовке этого вопроса сместились во внешнеполитическое пространство. В годы «перестройки» тема «голодомора» явилась одним из веских аргументов в разоблачении сталинских репрессий как отражение внутриполитического вектора перемен. В последнее время эта тема получила мощный импульс на Украине, где причудливо сплелись как внутри-, так и внешнеполитические интересы руководящей элиты бывшей союзной республики.

Очевидно, даже среди демократической и либеральной части российского общества, включая правозащитников, сегодня трудно найти тех, кто бы согласился с господствующим тезисом современных украинских националистов о целенаправленном «геноциде» украинского народа путём «голодомора» начала 30-х годов. Прежде всего, потому, что этот местнический подход чрезвычайно далек от социально-исторической действительности советского общества 30-х годов.  

Между тем, если попытаться игнорировать откровенные политические спекуляции со стороны украинского истеблишмента вкупе с частью научной «элиты» и переместиться в предметное поле реального большевистского голодомора в крупнейших аграрных регионах СССР, следует признать, что в последние полтора-два десятилетия эта трагическая тема постепенно исчезла из общественно-политического и научного дискурсов в России. Данный феномен сложно объяснить одними только категориями теории памяти вроде «посттравматического синдрома», «вытеснения травмы», «амнезии», «аберрации памяти» и т. п. Учитывая весь «государственнический» контекст официальной ревизии исторической науки в современной России, можно утверждать о целенаправленном забвении многих трагических страниц советского прошлого, включая и голод 30-х годов. Поэтому, мне кажется, мы должны быть в определённом смысле признательны украинским националистам, осмысленно или невольно придавшим новый импульс дискуссии в общероссийском и региональном политическом и научном пространстве.

К сожалению, эти, зачастую инициированные «сверху», дискуссии ограничились пределами довольно узкого научного сообщества, специализированных общественных организаций [1], оставив за их рамками множество социальных общностей и обширный спектр средств массовой информации. Редкие публикации о голоде в кубанской печати, скорее, являются исключением из правил [2]. Данная картина контрастирует с периодом конца 80-х – начала 90-х годов, когда на волне демократизации советского общества публикации учёных, публичные выступления экспертов намного активнее стимулировали дискуссии в СМИ о голоде, в которые постепенно вовлекались и более широкие слои населения, в первую очередь, пережившие трагедию жертвы голодомора. Благодаря этому, дискурс о голоде постепенно трансформировался с политического тренда в социально-исторический.    

На Кубани общественная дискуссия о голоде 30-х годов в региональной печати тогда была инициирована серией газетных статей профессора И.И. Алексеенко, в первую очередь, публикацией о деятельности комиссии Л.М. Кагановича на Кубани [3]. В фонде 1774-Р ЦДНИКК хранятся отклики и воспоминания читателей на статью «Председатель комиссии» (ноябрь 1988 г.), адресованные в редакцию газеты «Советская Кубань» или лично Ивану Ивановичу Алексеенко [4].

В 64-листной архивной папке содержатся копии 20 писем, переданных автором статьи в партархив в январе 1989 года. (Общее количество полученных откликов неизвестно). Категории читателей, приславших свои корреспонденции, разные: постоянные жители Кубани, пережившие трагедию в детском или взрослом возрасте; лица, мобилизованные партией и комсомолом на хлебозаготовки; спасавшиеся от голода переселенцы из других регионов; ставропольские коммунары, насильно переселённые на Кубань; красноармейцы-отпускники и т. д.

Большинство откликов датированы в недельном интервале после опубликования статьи. Многие из них были написаны в день её выхода в свет или на следующий день. Это указывает на сильнейший психоэмоциональный и моральный эффект, который оказала на читателей газетная публикация: «она меня так глубоко взволновала, что без слёз читать я не смогла» [5], «я еле дочитал до конца, сильно нервничал, даже прослезился, вспоминая, как я лично пережил всё это» [6], «написал Вам как маленькое дополнение к статье, которую буду беречь до конца дней своих» [7], «я выражаю огромную благодарность нашей партии и лично тов. М.С. Горбачёву, что события коллективизации, голодовки <…> наконец стали гласностью, откровенностью в условиях демократии» [8], «я даже сейчас пишу Вам и боюсь, что это навредит если не мне, то моим детям, до чего страшное было время» [9].

При сегодняшнем прочтении отклики и связанная с ними история воспринимаются в трёх регистрах времени: события и атмосфера 30-х годов, реконструированные и конструированные в воспоминаниях очевидцев; «перестроечный» временной пласт, отражающий автобиографическую и коллективную память, эмоции и надежды откликнувшихся читателей; современная научная рефлексия этих документов, ретроспективно охватывающая два первых пласта времени как разорванное и одновременно синтезированное прошлое, устремлённое в будущее (очевидно, это близко к тому, что Морис Хальбвакс описал как противостояние памяти, относящейся «исключительно к прошлому» и рассудка, исходящего «из настоящего» [10]).

В этой связи можно согласиться с социологом Борисом Дубиным, полагающим, что «ностальгия по утраченному прошлому связана с меланхолией в отношении потерянного и более недостижимого будущего». Он справедливо считает, что «работа памяти имеет вид восстановления временнoй последовательности («программы опыта»), продолжения прошлого настоящим». С другой стороны, как отмечает Дубин, «если разбирать работу механизма воспоминания, то он включается сознанием разрыва привычного течения времен, утраты автоматизированной, «нормальной» самоидентичности и активизацией «программы культуры». Роль спускового крючка здесь выполняет страх потерять прошлое, угроза его забывания, ослабление или даже временное разрушение памяти, амнезия» [11].

С точки зрения социальной истории, исторической антропологии читательские отклики на публикации кубанского историка ценны, прежде всего, как субъективные переживания, индивидуальный и коллективный опыт выживания в экстремальных условиях голода. В них нет научного анализа данного феномена в историческом или социологическом аспекте, который проделали учёные [12]. За каждым из писем – незабытый страх голодной смерти, неизгладимая боль от потери близких людей, перемежающиеся с идеей о недопущении повторения подобного впредь. Такие строки трудно читать отстранённо: «в станице умерло 60% населения и были случаи – мать съела ребенка, или взрослый сын – мать <…> Не было ни кошек, ни собак, не летали даже птицы» [13], «я ходила на площадку (садик), нам каждому ребенку давали 50 г хлеба <…> дети лазали под столами, собирали крошки, которые трудно было отыскать» [14], «парнишка вёз на паре лошадей горючее тракторам. Одна лошадь пала <…> не прошло и часа, как эта дохлая лошадь была разрублена на части пришедшими женщинами. Эти куски не понесли, а просто поволокли» [15], «на улицах Краснодара не успевали подбирать мертвые тела. Не стало слышно лая собак. Из-за опасения попасть в аркан люди боялись выходить по вечерам на улицу» [16], «умирали целыми семьями. Ели собак, собирали дохлых ворон вдоль дорог, лазили по мерзлым полям в поисках колосков или качанов кукурузы. Ели дохлых курей. Были случаи и людоедства» [17], «каждую ночь на подводы грузили детские трупы и вывозили на городское кладбище в общую яму. Работники детприёмника организовали преступную группу. Умышленно умерщвляли детей. Об их смерти заявляли только на третий день, хотя пайку хлеба они исправно получали на каждого ребенка и делили между собой» [18], «я сам был свидетелем, как одну старушку тянули с печки, а она ещё живая была и очень просила не трогать её, и всё же её отвезли и бросили в яму. Одного парня <…> ещё живого бросили в яму прямо на трупы. Он очнулся и ему удалось при помощи ножичка вылезть из ямы и он до сих пор живой» [19], «у моей родной тёти была корова и соседки её, и в их обязанности ввели ежедневно <…> собирать мёртвых и вывозить на кладбище, а там была выкопана траншея и стояла палка <…> Если траншея заполнялась, эту палку переносили к другой траншее» [20], «лошади дохли с голоду и мы их ели, свиньи дохли – тоже ели, собак, кошек, ежей, лягушек. Вот такой у нас террор был. Были такие случаи – людей ели. Жили всегда в страхе <…> мне уже пошёл 80-й год. Сейчас жить да радоваться, а годы кончились» [21].

«Традиционные» историки могут вполне резонно возразить, что эти воспоминания читателей не являются надёжными и достоверными источниками, нуждаются в проверке, что здесь возможна гиперболизация и уже упоминавшаяся выше «аберрация памяти». Формально с этими доводами трудно спорить. Но именно в этом конфликте «официальной» истории и неофициальной, «всемирно торжествующей» коллективной памяти, описанном Пьером Нора [22], и кроется одна из причин забвения голодомора и других трагических страниц нашей недавней истории.

Сотрудница редакции журнала «Знание – сила» Ирина Прусс наглядно отобразила этот конфликт на примерах трансформации исторического сознания россиян в последнее десятилетие. Она сравнивает данные опросов ВЦИОМ и Центра Юрия Левады 1989 и 1999 годов. За это десятилетие в общественном сознании немного возросла значимость победы в Великой Отечественной войне (с 77% до 85%) и полёта Юрия Гагарина в космос (с 35% до 54%), в то время как репрессии 30-х годов резко (в три раза) потеряли в значимости для наших соотечественников: в 1989 году их считали важными для судьбы страны 30% опрошенных, а в 1999 – только 11%. В то же время, по данным Льва Гудкова, примерно две трети россиян демонстрируют терпимое отношение к истории органов безопасности, наряду с полным безучастием к ней. К этому стоит добавить установку власти (при латентной или явной поддержке общества) на изъятие из новых школьных учебников наиболее трагических страниц советской истории – в частности, упоминаний о репрессиях.

Этот поток (тип) коллективной памяти, который Прусс называет «официальным», резко контрастирует с материалами, присылаемыми старшеклассниками на конкурс «Человек в истории. Россия-ХХ век», организованный обществом «Мемориал». Здесь происходит инверсия публичного и приватного в представлениях о ранге событий. Например, в сочинениях не о государственной, а о своей фамильной истории Октябрьская революция, прочно занимающая по всем опросам второе место после победы в Великой Отечественной войне, оказывается почти вытесненной из приватной памяти. В то время как первое место в этой «табели о рангах» решительно принадлежит коллективизации; второе и третье делят война и репрессии. Причём репрессии в представлениях школьников становятся по преимуществу репрессиями против крестьян, а не против партийно-советской, чекистской и военной элиты. Коллективизация у авторов конкурсных работ неразрывно связана с раскулачиванием. Иными словами, это коллективная память крестьянской России, память провинции, а не мегаполисов [23].

В читательских откликах на публикации И.И. Алексеенко, как и в рассказах, записанных старшеклассниками, на первый план выходят не победы на трудовом фронте, а страдания людей от голода и от насилия. Из вышеприведённых отрывков видно, что зачастую «наивные мемуары», написанные непрофессионалами и людьми, не включенными в письменную культуру, богаты красочными, эмоционально насыщенными деталями практик выживания. В личных воспоминаниях свидетелей пережитой трагедии исторические события и связанные с ними переживания сохраняются в виде «картинок», образов, целостных, нерасчлененных впечатлений, которые резко преобладают над аналитическими выводами.

Большинство откликов не содержат рефлексию о причинах голода. Далеко не все читатели в своих письмах пытаются найти виновных в этой трагедии. Складывается впечатление, что подобными рефлексивными практиками отличаются в основном письма образованных людей (учителей, профессоров вузов и т. д.). Пожалуй, самый яркий пример в этом ряду – отклик бывшего учителя И.С. Куля, который вложил в своё письмо фрагмент воспоминаний, написанных для своих детей. Назвал его он весьма образно: «Мыши и зелёные усы». Куля вспоминает о своей встрече с Л.М. Кагановичем, который лично инструктировал группу мобилизованных партийцев, куда входил и автор мемуаров, на борьбу с «кулацким саботажем». Далее он описывает свои потрясения от череды жутких картин нашествия мышей в районах Северного Кавказа. Оставшийся неубранным урожай зерновых стал причиной резкого увеличения популяции грызунов, которые начисто съедали все остатки хлеба на полях, проникали в жилища крестьян, в палатки мобилизованных, под одежду. Со слов Кули, под Нальчиком огромная масса мышей однажды остановила поезд, колёса которого забуксовали в толще грызунов, переваливавшихся через рельсы. Соотнося жестокие репрессивные меры «по закону 7/8» вплоть до расстрела по отношению к «стригунам», срезавшим несколько неубранных колосков, с тем ущербом, который нанесло урожаю нашествие мышей, Куля справедливо заключает: «<…> хороший урожай хлеба съели преступная политика Сталина и мыши» [24].

Считаю уместным завершить своё сообщение в логике трактовки Жилем Делёзом смысла знаменитой эпопеи Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». Если следовать этой аналогии умозаключений, мы не должны рассматривать осмысление голода начала 30-х годов как очередную попытку «освежения» исторической (социальной) памяти россиян, актуализирующую накопление воспоминаний очевидцев трагических событий. «Поиски утраченного времени» голодомора 30-х должны стать поисками истины, имеющей очень тесную связь со временем. В этом смысле наши поиски истины о массовом голоде будут обращены не к прошлому, а к будущему, и память здесь является всего лишь средством постижения истины. 

После конъюнктурного развенчания «культа личности» в 50-60-е и паллиативного осуждения отхода сталинского руководства от «ленинской концепции социализма» в 80-е в российском обществе до сих пор публично не осуждена политика государственного террора и массовых репрессий, в частности, инициаторов и исполнителей «голодомора». Забвение советской разновидности «маккартизма» грозит нашему обществу устойчивым манкуртизмом, в результате чего мы рискуем надолго остаться народом со спутанной коллективной и национальной идентичностью. К сожалению, активные попытки преодоления этого забвения, предпринятые в своё время на региональном уровне профессором И.И. Алексеенко, оказались недостаточными. Между тем они не были бесполезными.

Судя по откликам читателей, люди искренне надеялись на скорое увековечение памяти жертв голодомора, предлагали свою помощь. Разумеется, монументализация «мест памяти» голодомора в России необходима. Но намного актуальнее расширение и углубление дискурса о голоде, где коммуникативную инициативу должны взять на себя специалисты-историки. В этом плане давно назрело издание полновесного сборника документов о массовом голоде на Кубани, состоящего из синхронных и ретроспективных материалов, официальных документов и источников личного происхождения. Подборка откликов читателей на публикации И.И. Алексеенко должна занять в этом ряду источников своё достойное место.    


Примечания


1. Кропачев С.А. Кубанские станицы осенью 1933 г.: последствия коллективизации и массового голода // Казачество в истории России: Тезисы докл. междунар. науч. конф. Краснодар, 1993; Проблемы истории массовых политических репрессий в СССР: К 70-летию начала голода 1932-1933 годов в СССР: Мат-лы I регион. науч. конф. / гл. ред. С.А. Кропачев. Краснодар, 2003; Проблемы истории массовых политических репрессий в СССР: К 70-летию начала «Большого террора» в СССР: Мат-лы II регион. науч. конф. / гл. ред. С.А. Кропачев. Краснодар, 2004 и др.
2. См., напр.: Картава В.Ф. Кубанский крематорий // Вольная Кубань. 2007. 13 окт. 
3. Алексеенко И., Ларкин В. Председатель комиссии: Штрихи к политическому портрету Л.М. Кагановича // Сов. Кубань. 1988. 23 нояб.; Алексеенко И. «Кубанское дело»: Кризис колхозного строя и местных парторганизаций // Панорама. 1991. № 7; он же. «Дело Н.В. Котова» как зеркало социальных экспериментов // Кубанские новости. 1992. 6 авг.; он же. Пусть не повторится трагедия 1933 года! Наказание голодом // Казачьи вести. 1992. № 27; он же. Репрессии на Кубани и Северном Кавказе в 30-е гг. ХХ века. Краснодар, 1993 и др.
4. ЦДНИКК. Ф. 1774-Р. Оп. 2. Д. 1225.
5. Письмо О. Кобозевой (Краснодар) // ЦДНИКК. Ф. 1774-Р. Оп. 2. Д. 1225. Л. 5.
6 Письмо Г.И. Алексапольского (с. Гришковское) // ЦДНИКК. Ф. 1774-Р. Оп. 2. Д. 1225. Л. 26.
7. Письмо Ф.Г. Проценко (Армавир) // ЦДНИКК. Ф. 1774-Р. Оп. 2. Д. 1225. Л. 2.
8. Письмо К.А. Соколовой (Славянск-на-Кубани) // ЦДНИКК. Ф. 1774-Р. Оп. 2. Д. 1225. Л. 9.
9. Письмо А.В. Бардановой (Кропоткин) // ЦДНИКК. Ф. 1774-Р. Оп. 2. Д. 1225. Л. 4.
10. Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. М., 2007. С. 337.
11. Дубин Б. Память, война, память о войне: Конструирование прошлого в социальной практике последних десятилетий [Электронный ресурс] // Отеч. записки: сетевой журн. 2008. URL: http://www.strana-oz.ru/numid458/article/1701 (дата обращения: 12.01.2009).
12. См., напр.: Сорокин П.А. Голод как фактор: Влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь. М., 2003; Кондрашин В.В. Голод 1932-1933 годов: Трагедия российской деревни. М., 2008 и др.
13. Письмо Ф.Г. Проценко (Армавир) // ЦДНИКК. Ф. 1774-Р. Оп. 2. Д. 1225. Л. 2.
14. Письмо А.В. Бардановой (Кропоткин) // ЦДНИКК. Ф. 1774-Р. Оп. 2. Д. 1225. Л. 4.
15. Письмо К.А. Соколовой (Славянск-на-Кубани) // ЦДНИКК. Ф. 1774-Р. Оп. 2. Д. 1225. Л. 9.
16. Письмо И.С. Куля (Краснодар) // ЦДНИКК. Ф. 1774-Р. Оп. 2. Д. 1225. Л. 20.
17. Письмо И.И. Ермакова (ст. Кущевская) // ЦДНИКК. Ф. 1774-Р. Оп. 2. Д. 1225. Л. 40.
18. Письмо Л.В. Белова (пос. Яблоновский) // ЦДНИКК. Ф. 1774-Р. Оп. 2. Д. 1225. Л. 44, 45.
19. Письмо Г.И. Алексапольского (с. Гришковское) // ЦДНИКК. Ф. 1774-Р. Оп. 2. Д. 1225. Л. 27.
20. Письмо Д.И. Шеня (ст. Платнировская) // ЦДНИКК. Ф. 1774-Р. Оп. 2. Д. 1225. Л. 59.
21. Письмо А.С. Смирнова (Апшеронск) // ЦДНИКК. Ф. 1774-Р. Оп. 2. Д. 1225. Л. 23.
22. Нора П. Всемирное торжество памяти // Память о войне 60 лет спустя: Россия, Германия, Европа. М., 2005. С. 390-401.
23. Прусс И. Советская история в исполнении современного подростка и его бабушки [Электронный ресурс] // Неприкосновенный запас: сетевой журн. 2005. URL: http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/pr-14pr.htm (дата обращения: 28.03.2009).
24. Письмо И.С. Куля (Краснодар) // ЦДНИКК. Ф. 1774-Р. Оп. 2. Д. 1225. Л. 15-16а, 22.

 

Из книги: Историческая память населения Юга России о голоде 1932–1933 г. Материалы научно-практической конференции / Под редакцией Н.И. Бондаря, О.В. Матвеева. Краснодар, Типография «Плехановец», 2009. – 454 с. Прил.