Карта казачьих отделов ККВ
Версия для печати

Развитие первого этапа демографического перехода в кубано-черноморском регионе

10.11.2010. Количество просмотров: 67

 


М.Ю. Макаренко,
докторант, кандидат исторических наук,
доцент Кубанского госуниверситета


Теория демографического перехода используется в исторической демографии для описания статики и смены типов воспроизводства населения. Демографический переход – смена расширенного воспроизводства (высокой смертности и высокой рождаемости) экономным (низкая смертность и низкая рождаемость). Перемены носят фундаментальный характер. Требует пересмотра вся система ценностей человека: жизнеохранительное поведение и отношение к смерти, любовь и выбор партнера, продолжение рода и воспитание детей.

Демографическая модернизация России – составляющая и проявление всемирной, – глобального демографического перехода, начавшегося в Европе (прежде всего, во Франции и странах Скандинавии) в конце XVIII столетия и – в мировых масштабах – не завершившегося и в наши дни.

…В изданной в 1919 г. «Статистике» (Щербина Ф.А. Статистика. Екатеринодар – Армавир, 1919.) ее автор Федор Андреевич Щербина термин «демографический переход», естественно, не употребляет. Впервые им пользуется американский демограф Фрэнк Ноутстейн, и произошло это только в 1945 г. (Notestein F.W. Population: The iong view// Food for the world. – Chicago, 1945. P. 41.). Близкий по смысловой нагрузке термин «демографическая революция» появляется в работе Адольфа Ландри в 1934 г. (Landry A. La revolution demographique. – Paris, 1934.). Ландри, а за несколько лет до него Уоррен Томпсон (Tompson W.S. Population // The American Journal of Sosiologi. 1929. Vol. 34. № 6.), первыми приходят к мысли о том, что происходящие на их глазах изменения естественного воспроизводства не просто временные колебания, а фундаментальные перемены, и что в Европе уже никогда не будет высокой титульной рождаемости.

Ф.А. Щербина вплотную подошел к этой мысли еще в 1919 г. «Во Франции… остановился прирост населения», – констатируя это, кубанский статистик подразумевает необратимость перемен (Щербина Ф.А. Указ. соч. С. 128.). Данный вывод ставит сочинение Ф.А. Щербины практически на один уровень с самыми передовыми исследованиями тех лет – исследованиями, без упоминания которых не обходится ни один достойный учебник по демографии…

Общепризнано, что без вовлечения в научный оборот и анализа региональных материалов наши представления о процессе остаются весьма ограниченными. Данная статья пополняет именно региональное направление в изучении исторической демографии России. Ее цель – анализ развития первого этапа (до установившегося стабильно снижения рождаемости) демографического перехода в Кубано-Черноморском регионе. Автор стремился представить ситуацию, сложившуюся в Кубанском, Армавирском, Майкопском и Черноморском округах Северо-Кавказского края (Эти четыре округа послужили основой образованного в 1937 г. Краснодарского края.) на фоне общей динамики развития процесса.

Формируясь на рубеже православия и ислама, население Северного Кавказа никогда не было единой общностью. В регионе до сих пор существуют (и, вероятно, продержатся еще не одно десятилетие) инертно-аграрные горские общества, продвинувшиеся по модернизационному пути намного меньше, чем сопредельные области, которые, условно говоря, можно назвать русским Кавказом. На наш взгляд, анализ динамики демографического перехода в названных четырех округах Северо-Кавказского края репрезентативно представляет развитие процесса во всех регионах края с преобладанием или значительной долей русского населения.

Подлинно научное исследование социально-демографических перемен невозможно без анализа (хотя бы краткого) степени достоверности и точности данных текущего статистического учета и материалов переписей.

Проблема полноты и надежности статистических данных особенно остра в отношении такого сложного периода, как годы Мировой и Гражданской войн и первые послевоенные. Большинство исследователей, определявших показатели динамики численности населения в масштабах, приближающихся к общероссийским, оставляли Северный Кавказ вне географических рамок своих расчетов, подчеркивая, что в регионе качество статистического учета кардинально ниже организации в центральных губерниях России.

Материалы переписи 1920 г., не говоря уже о предшествовавших ей сельскохозяйственных переписях 1916 и 1917 гг., намного уступают в точности данным переписи 1926 г. Таким образом, сопоставление (даже с полным учетом административно-территориальных изменений) данных переписей не позволяет воссоздать абсолютно объективную картину изменений численности населения.

Вопрос о достоверности материалов переписи 1939 г., как и «репрессированной» 1937 г., как и текущей советской статистики 1930-х гг., до сих пор сохраняет свою дискуссионность.

В условиях недостатка данных одно из основных достоинств исследований 20-х гг. – опубликованный в них фактический материал. Так, во введении к фундаментальной «Морфологии населения» (Гозулов А.И. Морфология населения. Опыт изучения строения основных свойств населения Северо-Кавказского Края по данным трех народных переписей – 1926, 1920 и 1897 гг. – Ростов н/Д., 1929.) её автор А.И. Гозулов подчеркивает, что считает возможным «несколько отступить от принципа научной выдержанности и развернуть статистический материал», – имеются в виду материалы переписи 1926 г. по Северо-Кавказскому краю, – «и описания к нему» (Там же. С. 2.).

В числе прочих демографических и этносоциальных характеристик перепись 1926 г. зафиксировала и «бывшую сословную принадлежность» – принадлежность к казачеству. Соответствующий пункт был включен в программу переписи в Северо-Кавказском крае. Разработка данных по казачеству велась в отделе переписи КСУ; результат ее – изданный в 1928 г. статистический сборник «Казачество Северо-Кавказского Края. Итоги переписи населения 1926 г.» (Казачество Северо-Кавказского края. Итоги переписи населения 1926 г. – Ростов н/Д., 1928.).

Казачество, несмотря на трагедию Гражданской войны и революции, оставалось многочисленной категорией населения Северо-Кавказского края: 27,52 % его жителей считали себя казаками. Еще большим был удельный вес казаков в Кубано-Черноморском регионе – 42,32 % (Казачество Северо-Кавказского Края. Итоги переписи населения 1926 г. Ростов н/Д., 1928. V, 86 с.).

Демографический переход начинается с переворота в смертности: на Кубани в 1911–1913 гг. смертность составляла 2,8 %, в 1926 г. сократилась до 2,1 %. Особенно четко эта тенденция проявилась в Краснодаре, где показатель смертности за этот же период сократился в 2 раза: 3,2 % – в 1911–1913 гг. и только 1,6 % – в 1926 г. (Население и хозяйство Кубанского округа. Статистический сборник за 1924–1926 гг. (в двух томах). – Краснодар, 1928. – Т. 2. – С. 14.). Снижение коэффициента смертности происходило в основном за счет снижения смертности детей в возрасте до 5 лет: это объяснялось, по мнению современников событий, отчасти причинами экономического и социального характера, отчасти мерами медико-профилактическими, которые «завоевали себе среди населения прочную базу» (ГАКК. Ф. Р-1547. Оп. 1. Д. 23. Л. 16.).

До начала Первой мировой войны Кубанская область в целом и Екатеринодар в частности отличались большим коэффициентом брачности, чем другие регионы Европейской России. Так, в 1911–1913 гг. показатель Европейской России составлял 8,1 браков на 1000 человек, на Кубани же он в полтора раза выше – 1,2 % (Население и хозяйство Кубанского округа... Т. 2. С. 12.).

Мировая война вызвала падение уровня жизни; на фронт уходили мужчины призывных возрастов. Это привело к резкому снижению брачности. За первые военные годы мы располагаем данными только по Екатеринодару: в нем в «наполовину» мирном 1914 г. показатель составлял 8,7 ‰ (‰ – знаком промилле обозначается тысячная часть числа, десятая часть процента.), а в 1915 г. – 3,8 ‰ (Россия: Энциклопедический словарь. – Л., 1991. – С. 87–90.).

Полное (и по Екатеринодару, и в целом по Кубани) отсутствие достоверных данных за период с 1916 по 1919 г. (включительно) позволяет лишь предполагать: в эти годы коэффициент держался приблизительно на уровне 1915 г., хотя возможен и некоторый его рост, вызванный возвращением части мужчин с фронтов Мировой войны.

Начиная с 1920 г., появляются относительно точные данные по столице Кубани, согласно которым в 1920 г. коэффициент составлял 20,0 ‰, в 1921 г. – 22,8 ‰, в 1922 г. – 10,9 ‰ – год стал самым тяжелым для Кубани. Затем происходит рост: в 1923 г. коэффициент составил 17,0 ‰. В последующий период устанавливается тенденция к постепенному возвращению к довоенным показателям: 14,9 ‰ в 1924 г., 13,4 ‰ – в 1925 г. (ГАКК. Ф. Р-1547. Оп. 1. Д. 23. Л. 9.).

Прогрессивное законодательство, упростившее процедуру развода, привело к катастрофическому их росту. В Краснодаре в 1920 г. на 1 развод приходилось 29 браков, в 1921 г. – 23, в 1923 – 12,7, в 1924 г. – 10,3, в 1925 г. – 4,0. Исключение, нарушающее общую тенденцию увеличения разводов, – 1922 г.: за весь год зарегистрировано только 15 разводов (т.е. на один развод приходилось 106 браков). Объясняется это, вероятно, как и в случае с брачностью, переживавшимся Краснодаром экономическим кризисом. Из общего числа разводов, оформленных за 1925 г., 78,6 % падает на браки, заключенные после 1920 г. (Лебедев Л. Брачность, рождаемость и смертность в г. Краснодаре за 1924–1925 гг. // Ф. Р-1547. Оп. 1. Д. 23. Л. 14.).

Реальное количество разводов (и на Кубани, и в целом по стране) намного превышало показатели, приводимые в статистических материалах: загсы фиксировали лишь разводы по взаимному согласию супругов. В остальных случаях, которые составляли большинство, вопрос о разводе решался в судебном порядке. На суды возлагалась обязанность предоставлять в местные отделы загса справки о разводах, однако обязанность эта зачастую не выполнялась.

Рождаемость, успевшая подняться к середине 20-х гг. в сельских местностях, в Краснодаре оставалась низкой (ГАКК. Ф. Р-1547. Оп. 1. Д. 23. Л. 10.). Одна из причин – широко развернувшаяся эпидемия абортов (На «усиленное применение мер искусственного предупреждения деторождения» в годы Первой мировой указывает Д. Мерхалев, подчеркивая, что в связи с кризисным характером времени эти меры, являющиеся в мирное время «привилегией городов», находят теперь широкое распространение и в деревнях.). Их количество на протяжении первой половины 20-х гг. росло: так, по данным, приводимым в исследовании Л. Лебедева, в 1920 г. количество только легальных абортов составило 1218, в 1925 г. – уже 2307 (или 50 % рождаемости) (ГАКК. Ф. Р-1547. Оп. 1. Д. 114. Л. 15.). Эти показатели подтверждаются данными Окрздравотдела: за 9 месяцев 1925 г. выдано 2095 разрешений на аборты (ГАКК. Ф. Р-1547. Оп. 1. Д. 23. Л. 11.).

Снижение смертности, проходившее по всему Кавказу (наиболее активно – по «русскому»), сделало ненужной прежнюю высокую рождаемость: максимальный (за счет своей компенсаторности) показатель 1925 года не достигал довоенного уровня.

В 20-е гг. снижение рождаемости отставало от снижения смертности. В начале 1930-х гг. продолжающееся снижение рождаемости вместе с подъемом смертности свело на нет намечавшийся демографический взрыв.

Мировая и Гражданская войны, вызванные ими голод и эпидемии, приведя в движение огромные массы населения (в первую очередь – мужчин), дестабилизировали все демографические процессы, в том числе – и основные факторы, определяющие характер воспроизводства населения; в результате установившаяся перед войной на Кубани тенденция к выравниванию полового состава за счет естественного прироста, дающего приблизительно равное соотношение полов (среди новорожденных преобладают мальчики), нарушилась.

Мужская половина населения, непосредственно участвовавшая в военных действиях, пострадала несоизмеримо больше. Это привело к тому, что традиционная проблема региона – формировавшийся исторически недостаток женщин сменилась новой – их избытком.

Как и в целом по стране, на Кубани дисбаланс в численности мужчин и женщин усиливался в активно-возрастных группах.

Еще одно проявление модернизации – развернувшийся урбанизационный процесс: в конце 30-х годов четверть населения региона проживала в городах, на рубеже XIX–XX вв. – только десятая часть.

Неполноценность северо-кавказской урбанизации проявлялась в том, что большинство горожан оставалось крестьянами не только по происхождению: они сохраняли традиционный характер труда и образ жизни. Сочетание хозяйственно-бытовых (связи с земледелием) и религиозных факторов определило сезонность брачности: в Ростове, Краснодаре, Владикавказе, Грозном, Армавире, Ставрополе резко повышалось количество браков, заключаемых в феврале и сентябре-октябре.

Урбанизация создавала экономические проблемы: обесценивалось, становясь избыточным, жилье в сельской местности, в городах его не хватало. В Кубано-Черноморском регионе ограниченность городского жилищного фонда ощущалась намного острее, чем в большинстве российских городов.

Доля городского населения росла на Северном Кавказе повсеместно, но в одних случаях (русский Кавказ) она достигала такого уровня, который позволял говорить о превращении регламентированного сельского общества в дискретное городское, в других (преимущественно, горские субобщества) – только о движении в этом направлении.

Обычный результат первого этапа перехода – повышение молодежи в составе населения – был зафиксирован (на Кубани, в общем-то, внезапно, поскольку возрастные группы от 20 до 29 лет в полной мере ощутили влияние кризисных факторов) материалами переписей 1926 и 1939 гг. Его причина – не столько последствия демографической модернизации, сколько миграционное пополнение региона.

С появлением молодого и активного поколения возникали предпосылки для бурного экономического роста. Однако в городах молодежь часто оставалась невостребованной. Ее неприкаянность порождала рост алкоголизма, воровства, проституции.

Кубанская специфика протекания демографического перехода проявилась прежде всего в сельских местностях региона, что во многом обусловлено долгим сохранением там неевропейского типа брачности, традиционно присущего региону, подпитанного отсутствием мужчин в годы Гражданской и особенно Мировой войн. Отсутствием, отложившим множество браков; а также – сохранением высоких показателей рождаемости, что определялось экономическим благополучием региона, деревенской традиционностью в отношении вопросов, связанных со всем комплексом брачно-семейных отношений…

В различных регионах России проявлялись свои черты демографического перехода. Если на Кубани демографический переход проходил по сценарию, близкому к английскому типу, для первого этапа которого характерно сохранение относительно высокой рождаемости при систематическом снижении смертности, то в центре страны (особенно в крупных городах) развитие процесса больше походило на французский вариант, отличающийся от английского быстрым снижением рождаемости.

Русские области Кавказа вступили в период социально-демографической модернизации в 1920-х годах. Таким образом, даже эта прогрессивная (по сравнению с неславянами) часть населения Северного Кавказа отставала от среднероссийских темпов модернизации, начавшейся в последней трети XIX в. в Центре и на Северо-Западе страны.

В консервативной казачьей среде процесс шел медленнее, чем у иногородних; об этом свидетельствуют особенности возрастно-полового строения казачьего населения региона.

Так же, как и в целом среди всего населения Кубани, среди казачьего населения периодом пониженной рождаемости были 1915–1922 гг. Самый низкий показатель падал на 1919 г. Судя по возрастной структуре населения, зафиксированной переписью 1926 г., рождаемость этого года составила только 56 % показателя 1914 г. (Всесоюзная перепись населения 1926 года. – М., 1928. – Т. 5. С. 139, 171.). Аналогичный показатель по совокупной массе населения четырех «кубанских» округов – 53 % (Там же. С. 139.).

Тенденция сохраняется и в остальные военные годы: прирост казачьего населения оказывается немного выше среднекубанского, причем в другие годы разрыв более заметен, чем в 1919 г. (Там же. С. 57–59, 71–73, 77–78, 96–97.). И происходит это, вероятно, не столько в силу повышенной среди казачьего населения рождаемости (Рождаемость в среде казаков все же несколько превышала рождаемость иногородних. На этот факт обращает внимание Д. Мерхалев. Анализируя материалы 1909–1915 гг., он сделал вывод следующего содержания: «Смертность казаков и иногородних... стоит на одном уровне – 31 на 1000 населения. Рождаемость у казаков значительно выше – 58 на 1000, против 47 на 1000 у иногородних».), а в результате пониженной детской смертности, что в свою очередь определялось фактором хозяйственно-экономическим: у детей, рожденных в экономически крепких казачьих семьях, больше было шансов выжить.

Гораздо интенсивнее модернизация развивалась в наиболее восприимчивой городской среде. Репродуктивное и матримониальное поведение жителей Ростова, Краснодара, Таганрога, Новороссийска переставало быть воспроизведением передающихся из поколения в поколение норм. Вступление в брак, развод, решение обзавестись детьми, число их, сроки рождения – все постепенно становится результатом сознательного выбора. В Краснодаре в 1925 г. на четыре зарегистрированных брака приходился один развод, каждая третья беременность заканчивалась абортом.

Возрастная структура населения Кубани, представленная в материалах 1926 г., характеризовалась ещё более высоким, чем в 1897 г., удельным весом детей и молодежи в возрасте до 30 лет. Так, если в 1897 г. возраста от 0 до 30 лет составляли 63,6 % населения, то в 1926 г. – 69,2 %, – признак, характеризующий общество с типом воспроизводства, ещё близким к традиционному. О некотором отходе от него свидетельствовало её сокращение: так, в 1897 г. возрастная когорта 0–4 года составляла 18 %, в 1926 г. – несмотря на компенсаторный характер рождаемости – 13,7 % (Население и хозяйство Кубанского округа... Т. 2. С. 12–14.); а также четко прослеживающаяся тенденция сокращения смертности. Показатель смертности по Кубанскому округу – по нему мы располагаем наиболее надежными данными, составлял в 1911–1913 гг. – 2,8 %, в 1924–1925 – 2,3 %, в 1926 – 2,1 % (Всесоюзная перепись населения 1926 года. – М., 1930. – Т. 39. С. 137, 146, 149, 165, 196–200, 209–217, 232–235.).

Анализ половозрастной структуры населения Кубани, зафиксированной переписью 1926 г., подтверждает вступление региона в начальную стадию демографического перехода.

Накануне свертывания нэпа степень социально-демографической модернизации русского Кавказа идентична среднероссийскому уровеню. Горские субобщества значительно отставали. Незавершенность процесса усиливалась с северо-запада на юго-восток – от равнин в сторону предгорий и гор. В этом же направлении сокращалась доля русских в составе населения.

Развитие демографической модернизации тормозилось сохранением устаревших социальных механизмов. На ее первом этапе дополнительным консервантом послужили потрясения 1914 – начала 1920-х гг. и начала 1930-х гг., а также – их последствия.

К концу 1930-х гг. модернизация в регионе практически догнала уровень центральных областей России. По материалам переписи 1939 г. в Краснодарском крае возраста от 0 до 30 лет составляли 62,5 % населения, в РСФСР – 63,1 % (Всесоюзная перепись населения 1939 года. – М., 1992. – С. 29.). Социальные потрясения 1940-х гг. нанесли серьезный удар по ее развитию, не изменив, однако, принципиальных тенденций: в начале 1950-х демографический переход продолжился.

 

Конференция  «Ф.А.Щербина, казачество и народы Юга России», 2007 год, февраль, г. Краснодар

 

ВКонтакт Facebook Google Plus Одноклассники Twitter Livejournal Liveinternet Mail.Ru

Назад в раздел: Население // Демография

Рейтинг@Mail.ru