Карта казачьих отделов ККВ
Версия для печати

Концепт фронтира и казаки

23.02.2013. Количество просмотров: 454

Сопов Александр Валентинович доктор исторических наук,
доцент кафедры истории государства и права
Майкопского государственного технологического университета



На протяжении всей истории можно выделить периоды, когда в разных уголках мира происходило соприкосновение двух и более разных по развитию культур. Такие локальные точки напряженности зачастую имеют довольно большую временную протяженность (от нескольких десятков лет до нескольких веков) и охватывают значительные географические территории. Традиционно в англоязычной литературе такие территории принято называть термином «фронтир». Впервые это слово было использовано в конце XIX в. по отношению к огромной территории в центре Северной Америки, где шла интенсивная колонизация новых земель.

Несмотря на некоторую однобокость подхода американцев к проблеме фронтира, как нам кажется, концепт фронтира был и остается проблемой весьма актуальной. Учет феномена фронтира как контактной зоны помогает осознать проблему формирования казачества в полной мере. Термин «фронтир» впервые ввел в исторический оборот американский исследователь Ф.Дж. Тернер [1] при анализе процессов расширения Северо-американских штатов, считая его «мигрирующей географической зоной» [1. Р. 12], в которой «цивилизация входит в дикость» [1. Р. 12]. «Граница» (по Тернеру) формировала свои внутригрупповые статусы. Ей было присуще определенное единство жизненного стиля, отличавшего жизненный уклад на границе от жизни в старых поселениях.

Отечественный исследователь Д.Я. Резун определяет фронтир как «место или момент встречи двух культур разного уровня развития» («подвижная граница») [2. С. 16]. Н.Ю. Белаш (Замятина) – автор, пожалуй, самого интересного исследования в этой сфере – называет фронтир «осваиваемой окраиной» [3. С. 75] – вполне типичным явлением, имевшим место в разные века и в разных странах. Там, где имело место постепенное расширение территории, в составе страны появлялся этот легко узнаваемый регион порубежья [3. С. 75]. Согласно ее мнению, сущность фронтира заключается в том, что он выступает фактором «неустойчивого равновесия» [3. С. 82-83]. Это не столько государственная граница, сколько территория взаимодействия, где официальные границы еще окончательно не сложились, где идентичности еще не выплавились, где не решен вопрос «кто есть кто», какая земля чья, где идет постоянный процесс перековки, переплавки, где продолжаются миграция населения, войны, конфликты, натиски и, одновременно, культурное взаимодействие в самом широком смысле этого понятия.

С ней можно согласиться и в том, что фронтир – это зона освоения; точнее – территория, социальные и экономические условия которой определяются идущим на ней процессом освоения. Фронтир – это не граница между определенными территориями, а скорее «зона особых социальных условий», часто не находящаяся под юрисдикцией определенного государства. На территории современной России зоны фронтира выделить нетрудно [4]. Нас, прежде всего, интересуют зоны казачьего расселения: Дон и Северный Кавказ – в XVII – начале XIX вв., Урал и Сибирь – в XVII – XVIII вв. и Дальний Восток – во второй половине XIX – начале XX вв.

Все вышесказанное дает возможность говорить о многоаспектности термина фронтир, который позволяет рассмотреть колонизационные процессы не только как геополитические, но и как этносоциальные подвижки. В отличие от альтернативных наименований: «подвижной границы» или «порубежья», – термин «фронтир» позволяет охарактеризовать колонизационный процесс не только как продвижение в неосвоенные или заселенные инородцами земли, но и как столкновение цивилизаций, культур.

В соответствии с таким концептуальным методом, ключевым фактором колонизационного процесса является рождение нового общества, образовавшегося в результате синтеза социальной практики колонистов и автохтонного населения, а также освоенной ими окружающей среды. Такой подход также связывает первопроходцев и первопоселенцев с их потомками в долговременной перспективе, объясняет специфику дальнейшего развития некогда новоприобретенной территории исходными обстоятельствами ее освоения. Концепция фронтира открывает новые возможности изучения процессов формирования казачьих обществ, их места и роли в различные периоды российской и всемирной истории.

И. Копытофф считает, что фронтиры являются своеобразными «инкубаторами» для организации и развития новых обществ, поскольку отсутствуют возможности или желание точно воспроизводить формы социальной жизни метрополии. Необходимо также согласиться с его мнением о том, что «фактор фронтира надо считать более разрешительным, нежели определяющим. Он не создает определенного типа общества, но обеспечивает вакуум, в котором отсутствуют установленные формы…» [5. Р. 14].

Д.В. Сень, изучая классификацию географического местоположения зон фронтира, приведенную А. Рибером, приходит к выводу, что «…казачество можно признать активным «игроком» на геополитическом пространстве Причерноморской степи (где соперничали Россия, Речь Посполитая, Османская империя) и Кавказского узла (где сталкивались Османская, Иранская и Российская империи)» [6. С. 10]. Кроме того, А. Рибер говорит о том, что конфликты, участниками которых являлись эти люди с «сомнительной политической лояльностью» (речь идет о казаках, – А.С.), не могли не влиять на способность империй управлять своими границами, а это являлось одним из факторов их (империй) долговечности [7. С. 54-57].

Необходимо помнить, что «казачьи фронтиры» были не только «контактными зонами», но относились к числу «горячих точек» евроазиатских границ, сложных пограничных зон, где, по мнению А. Рибера, три или более имперские державы соперничали друг с другом [7. С. 54-57]. Дикое поле – это не только фронтирная территория, это также зона постоянного противостояния и войны. На основании вышесказанного делается вывод о том, что в ходе развития этого конфликта северокавказское казачество приобрело специфические черты фронтирного этноса − своеобразной зоны «межэтнической диффузии», ассимиляции и аккультурации.

Нередко территория фронтира заманивала иллюзорностью отсутствия ограничений, где человек сам себе хозяин. «Фронтирмены» (люди фронтира, его население, − А.С.) чаще всего представляли собой далеко не «сливки общества». На краю обжитой территории … оказывались люди сходной закваски: волей чрезвычайных обстоятельств, из-за неумеренных амбиций или просто непоседливого характера «вытолкнутые» из традиционного общества своей страны [3. С. 78]. Социальное положение и происхождение у каждого были свои, и устанавливавшиеся принципы трудно было назвать общепринятыми.

Одним из важнейших факторов, повлиявших на состояние русской народной культуры с характерной для неё многовариантностью, было развитие этнической территории русских, переселенческое движение. В связи с хозяйственным освоением окраин и вызванными им массовыми переселениями русского населения в различные исторические периоды из одних районов в другие происходило, с одной стороны, смешение различных групп, образовавшихся ранее, с другой − формирование новых групп в ходе приспособления переселенцев к новым условиям жизни и в результате контактов их с местным населением (родственным или неродственным). На новых местах в ходе сложных этнических процессов в культуре и быту пришельцев вырабатываются некоторые специфические черты, хотя продолжают сохраняться и старые, принесённые из «родных» мест и служащие своего рода историческими вехами в памяти народа. Непрерывность этого процесса составляет одну из характерных черт этнической истории русских вообще и казаков в частности.

В русском и американском фронтире, безусловно, есть существенные отличия. Официальная политика американских властей полагалась, прежде всего, на военную силу и цивилизаторские механизмы (строительство железных дорог, городов и пр.). Дипломатические способы применялись не часто в виду того, что из сознания американцев сложно было вытеснить образ дикаря, о чем хорошо свидетельствуют слова американского президента Э. Джексона, заявившего, что у «индейцев нет ни ума, ни промышленности, ни морали, ни желания совершенствоваться» [8. Р. 89]. Согласно «доктрине явного предначертания американской нации, избранной богом» [8. Р. 73-75], американцы имели все права на завоевание территории, им ранее не принадлежавшей.

Российская традиция взаимоотношений с соседними народами имела более давнюю историю, чем традиция отношений американцев с индейскими племенами на фронтире. В отличие от американской модели, представители аристократии присоединенных (и покоренных тоже) народов очень часто становились частью русского аристократического общества. Между ними и русской аристократией не было непроходимой пропасти. Даже дети бывших противников России могли найти там поддержку и покровительство.

В отличие от американских фронтирменов наши люди фронтира – казаки, к сожалению, не были стабильными союзниками государства. Они не могли и не желали жить в мире со своими воинственными соседями. Да те и не давали повода для ощущения мирной жизни, нападая на станицы, угоняя лошадей, беря в плен женщин и детей. В этом плане ситуация на русском фронтире была во многом идентичной американской ситуации на Диком Западе в первой половине XIX в.: враждующие друг с другом индейцы, переселенцы, военные − у каждого была своя правда, свои интересы, свои методы решения конфликтов [9. С. 113].

Русская администрация была не способна регулировать конфликты казаков с соседями. И казаки жили по своим собственным законам. На порубежье русская речь перемежалась татарской, калмыцкой, черкесской, украинской или персидской. В этом культурном пограничье, как в плавильном котле, формировался свой новый этнический характер, со своими традициями, предпочтениями, говором и норовом.

Согласно геополитическим идеям Ф. Ратцеля, «граница это периферийный орган государства, в котором проявляются его рост, сила или слабость и все изменения в организме государства. Сильное государство то, которое в состоянии поддерживать тесные связи между своими пограничными зонами и сердцевиной. Любая тенденция к ослаблению этого взаимодействия неизбежно ослабит государство и приведет к потере пограничной зоны, которая может провозгласить независимость от центра или присоединиться к соседнему государству» [10. С. 39].

В едином русском массиве с ярко выраженной общностью самосознания, языка и культуры постоянно наличествуют различные уровни этнического подразделения, возникшие в разное время под влиянием различных причин и более или менее заметно различающиеся между собой. Ф.А. Щербина писал о Черноморском войске: «Казак занимал край не как хозяин и производитель, а как воин и защитник границ России. Главный город войска Екатеринодар был заложен не в центе края или у моря, а на черкесской границе, на самой черте ее. Большинство куренных селений первоначально было вытянуто вдоль Кубани близ границы. Укрепления-кордоны или посты, батарейки и пикеты, окаймляли край по границе с одной южной стороны. Все приурочено было к границе» [11. С. 104].

Место и роль казачества в истории России во многом определялась тем, что именно оно стало той основной силой, на которую Российское государство опиралось при оформлении своих геополитических границ на юге и проводило очень гибкую религиозную и социальную политику. Это предопределило сильные «охранительные» и «державные» ориентации. В массовом сознании казаков глубоко укоренился миф границы. Граница стала почти сакральным понятием, что нашло отражение в фольклоре казаков [12. С. 257]. Но вместе с тем, в пограничных зонах, как показывают исторические источники, наблюдалась тенденция образования устойчивой казачьей государственности, не получившей завершения в силу объективных причин [13. С. 103].

В первую очередь подобная тенденция прослеживалась в Войсках Донском и Запорожском, гребенское казачество такой силы сплоченности не имело, а терское и кубанское формировались уже под опекой государства. Но, даже став подданными России, казаки сохраняли основные принципы внутреннего самоуправления. А если учесть, что государство номинально сделало казаков собственниками войсковых территорий, а само казачество представляло хорошо организованную военную силу, отдаленную от центра, находящуюся в иноэтничном окружении, то роль южных пограничных зон власть недооценить не могла и в соответствии с этим строила свои отношения с казачьими регионами.

Казачество сыграло свою решающую роль в определении выбора большинства народов Северного Кавказа в пользу России. Формирование южных границ нельзя рассматривать только с позиций имперско-колониальной политики царизма, новые возможности для осмысления сложных процессов взаимодействия дадут исследования в терминах концепции диалога двух социокультурных систем: российской и северокавказской. При таком подход «граница» рассматривается не как «барьер», а как «контактная зона», порождающая важнейший для общественного развития «культурный билингвизм» [14. С. 20], коими и стали пограничные линии, населенные казаками. Диалог культур и обмен импульсами приводил к состоянию, которое можно назвать адаптацией.

Процесс освоения территории всегда связан с адаптацией человека и человеческого коллектива к среде обитания (природной и социокультурной), в том числе с психологической адаптацией [15. С. 61]. В ходе нее формируются определенные модели человеческой деятельности, имеющие целью снизить степень психологической дисгармонии от восприятия человеком мира, сделать мир более комфортным. Каждая культура формирует свою особую модель «адаптированности», комфортный образ реальности. Также формируется и образ осваиваемого пространства.

Казаки всегда, независимо от времени существования и способа формирования своей общины, безусловно, были насельниками фронтира. Они демонстрировали многие присущие настоящим жителям порубежья черты: авантюризм, подвижность, маргинальность. Их быт и повседневная культура практически всегда представляли собой некую паллиацию элементов: кочевничества и оседлости [16], варварства и цивилизации [17. С.104-111], местного коренного населения и пришлого русского [18]. Но индивидуализм (даже эгоцентризм) фронтирменов Дикого Запада США был им не свойствен в силу характера складывающейся организации, которая воспроизводила в основе своей патриархальную общину.

Тогдашний уровень общественных отношений и технического развития диктовал свои условия. Выжить в Дикой Степи в одиночку было практически невозможно. Кроме того, насельниками «степного фронтира» (и автохтонными и пришлыми) были представители обществ с сильными коллективистскими установками.

Примечания:

1. Turner F.J. The Frontier in American History. N.Y., 1920.
2. Резун Д.Я. Сибирь, конец XVI – начало XX века: фронтир в контексте этносоциальных и этнокультурных процессов. Новосибирск, 2005.
3. Замятина (Белаш) Н.Ю. Зона освоения (фронтир) и ее образ в американской и русской культурах // Общественные науки и современность. М., 1998. № 5.
4. Замятин Д.Н. Историческая география России. Программа учебного курса. Рукопись. 1997.
5. Kopytoff I. The African Frontier: the Reproduction of Traditional African Societies. Indiana University Press. 1987.
6. Сень Д.В. Фронтир в истории черноморского казачества: некоторые факторы освоения пространства // Культурная жизнь Юга России. 2009. № 4.
7. Рибер А. Сравнивая континентальные империи // Российская империя в сравнительной перспективе: Сб. ст. / Под. ред. А.И. Миллера. М., 2004.
8. White R. A New History of the American West. Norman, 1991.
9. Якушенков С.Н., Якушенкова О.С. Американский фронтир и российские аналогии в Поволжье и на Нижней Волге //Каспийский регион: политика, экономика, культура. 2010. № 1 (22).
10. Колосов В.А., Мироненко Н.С. Геополитика и политическая география. Учебник для вузов. М., 2003.
11. Щербина Ф.А. История кубанского казачьего войска: В 2-х тт. Екатеринодар, б/и, 1910 – 1913. Т.2.
12. Морозова Е.В. Региональная политическая культура. Краснодар, 1998.
13. Дулимов Е.Ю. Казачья государственность и Российское государство в XVI – XVIII вв. // Творческое наследие Ф.А. Щербины и современность: Тезисы докладов. Краснодар, 1999.
14. Битова Е.Г. Изучение социокультурного взаимодействия на Северном Кавказе: диалог центра и периферии в «большом» российском обществе (вопросы методологии) // Кавказский регион: проблемы культурного развития и взаимодействия. Ростов н/Д, 2000.
15. Лурье С.В. Восприятие народом осваиваемой территории // Общественные науки и современность. 1998. № 5.
16. Шенников А.А. Червленый Яр. Исследования по истории и географии Среднего Подонья в XIV – XVI вв. Л., 1987.
17. Яковенко И.Г. Цивилизация и варварство в истории России. Статья 3. Казачество // Общественные науки и современность. 1996. № 3.
18. Юрченко И.Ю. Проблема этноидентификации северокавказского казачества интерпретации новейшего неопантюркизма в произведениях Мурада Аджи (Аджиева М.Э.) // Наше Отечество. Страницы истории. Сборник научных трудов. Выпуск 5 / Под ред. В.С. Порохни. М., 2009.


Вопросы казачьей истории и культуры: Выпуск 8 / М.Е. Галецкий, Н.Н. Денисова, Г.Б. Луганская; Кубанская ассоциация «Региональный фестиваль казачьей культуры»; отдел славяно-адыгских культурных свя-зей Адыгейского республиканского института гуманитарных исследова¬ний им. Т. Керашева. – Майкоп: Изд-во «Магарин О.Г.», 2012. – 220 с.

ВКонтакт Facebook Google Plus Одноклассники Twitter Livejournal Liveinternet Mail.Ru

Назад в раздел: Государственная служба ККВ // Охрана границы

Рейтинг@Mail.ru